Мунбин Мур – Мы здесь только ради вашей грусти (страница 5)

Дверь закрылась. Бесшумно. Плавно. И Егор остался один в кухне, где пахло сладковатым больничным запахом и почему-то — жжёной ватой.

Он подошёл к окну. Посмотрел вниз. Детская площадка была пуста — ни человека в синей куртке, ни следов чёрной субстанции. Дождь кончился. Асфальт блестел, как новенький.

Наверху, в квартире 413, женщина перестала выть. Теперь оттуда доносились звуки пианино — гаммы, неумелые, детские, но удивительно светлые. Кто-то учился играть «Собачий вальс».

Егор опустил взгляд на свой палец. Серебряный шрам мерцал. Он провёл по нему большим пальцем — никаких ощущений. Только гладкая, прохладная кожа.

Телефон снова завибрировал. СМС от неизвестного номера:

«Добро пожаловать в семью, Егор. Здесь вы будете счастливы. А если нет — мы всегда можем вернуть вам вашу грусть обратно. С процентами. Не подведите нас. И не забывайте: вы здесь только ради их печали. А они здесь только ради того, чтобы страдать. Идеальный бизнес. Не правда ли?»

Егор хотел выбросить телефон в окно. Но не стал. Вместо этого он открыл контакты, нашёл номер Светы и написал: «Как там Алиса?»

Ответ пришёл через минуту. Короткий, колючий: «Нормально. Не пиши больше».

Егор улыбнулся. Легко. Почти искренне. Потому что слова «не пиши больше» больше не причиняли боли. Они были просто фактом. Как погода. Как этаж проживания. Как постоянная тонкой структуры, равная 1/137.

Он подошёл к холодильнику, снял стикер «Отдохни», смял его и бросил в мусорное ведро.

Ведро было пустым. Совсем пустым. Как он сам теперь изнутри.

И только тонкая серебряная нить на пальце пульсировала в темноте, напоминая о том, что отдых обещанный — это всегда предоплата. А за предоплату всегда нужно отрабатывать.

За стеной заиграли новую мелодию. Траурный марш Шопена. Кто-то на двадцать седьмом этаже явно готовился к визиту.

Егор посмотрел на часы. 21:47. До полуночи оставалось два часа тринадцать минут. Он почему-то знал, что ровно в полночь кто-то постучит в его дверь. И этот кто-то не будет улыбаться.

Он будет плакать.

И Егору придётся решать: открыть дверь или сделать вид, что его нет дома.

Но он знал, что откроет. Потому что серебряная нить уже начала тянуть его к двери, как невидимый поводок.

А за дверью — вся Москва ждала своей очереди научиться не чувствовать боли.

И это было только начало тихого часа.

Глава 3. Гость в полночь

После ухода семьсот двенадцатого в квартире стало слишком тихо. Даже часы на стене, которые всегда отбивали секунды с назойливой чёткостью, словно притихли, боясь потревожить новую реальность. Егор стоял посреди кухни и смотрел на свои руки. Обычные руки. Слабая венозная сетка, коротко остриженные ногти, старая царапина от скальпеля на левом указательном — память о первом годе ординатуры, когда он неудачно вскрывал упаковку с инструментами. Ничего сверхъестественного. Но серебряная нить на правом безымянном пульсировала ровным, спокойным ритмом, как метроном в пустом зале ожидания.

Он подошёл к зеркалу в прихожей. Взглянул на своё отражение. За три дня без бритья щетина превратилась в неопрятную рыжеватую поросль, под глазами залегли фиолетовые тени, уголки губ опустились в привычной гримасе усталости. Но с этим соседствовало что-то новое. Что-то в зрачках — они перестали быть просто чёрными кружками, в них появилось едва заметное голубое свечение, похожее на отражение экрана смартфона в тёмной комнате.

— Ты теперь официально псих, — сказал он отражению. Отражение не ответило. Оно только улыбнулось краешком губ — той самой кривой, горькой улыбкой, которую Егор так ненавидел в себе последние годы. Но сейчас в этой улыбке не было горечи. Было спокойствие. Бездонное, пугающее спокойствие выключенного телевизора.

Он прошёл в гостиную, рухнул на диван и уставился в потолок. Время тянулось медленно, как патока. Каждая минута размазывалась по сознанию липкой, тягучей субстанцией. Егор закрыл глаза и попытался провалиться в сон — организму требовался отдых, последние дни он спал урывками, по два-три часа, просыпаясь от собственного крика или от того, что сердце просто останавливалось на несколько ударов, заставляя его хватать ртом воздух, как выброшенную на берег рыбу.

Но сна не было. Вместо этого пришло *ощущение*.

Он не знал, как это назвать. Шестое чувство? Седьмое? Это напоминало глухую, почти инфразвуковую вибрацию, которая исходила не от внешних источников, а изнутри — из того места, где раньше жила его тоска. Тоска ушла, но на её месте образовалась не пустота, как он боялся, а *резонансная полость*. Как у музыкального инструмента. И эта полость сейчас отзывалась на что-то далёкое, слабое, едва различимое.

Егор открыл глаза и понял, что смотрит в стену. Сквозь стену. Не в прямом смысле — он не видел квартиры соседей, но он *чувствовал* их. Не каждого по отдельности, а всю массу человеческого горя, которая клубилась в этом доме, как подземные воды. Прямо за стенкой, в квартире 413, женщина — та самая, что выла оперным воем — сейчас сидела на кухне и пила валокордин прямо из пузырька. Её печаль была густой, как кисель, и горькой, как полынь. Егору достаточно было сосредоточиться, чтобы различить в ней отдельные ноты: утрата ребёнка (поздний выкидыш, пятый месяц), предательство мужа (ушел к младшей коллеге), профессиональное выгорание (учительница начальных классов, двадцать лет у доски, и ни одной благодарности). Боль была такой осязаемой, что у Егора зачесались зубы — он физически ощущал её вкус на языке.

Но это было ещё не всё.

Этажом ниже, в квартире 297, девушка лет девятнадцати резала вены. Не чтобы убить себя — чтобы почувствовать хоть что-то, кроме ледяной пустоты, которая поселилась в ней после смерти матери. Каждое движение лезвия отдавалось в резонансной полости Егора короткой, ослепительной вспышкой, похожей на электрический разряд. Он ахнул и схватился за грудь.

— Что за… — прошептал он.

А потом он услышал их.

Пять сердец. Нет, не так. Пять *источников*. Они бились где-то в толще города, и каждый имел свой ритм, свою амплитуду, свой тембр. Один — высокий, почти ультразвуковой, как писк комара — принадлежал подростку на соседней улице, которого буллили в школе. Второй — низкий, раскатистый, как звук виолончели — старому профессору, который хоронил жену и одновременно узнавал о том, что его лабораторию закрывают за недостаточностью финансирования. Третий был рваным, аритмичным — женщина средних лет с паническим расстройством, которая уже час сидела в закрытой ванной, включив воду, чтобы соседи не слышали её рыданий. Четвёртый — сухой, методичный, как стук метронома — мужчина, который зависал на форумах самоубийц, просчитывая наиболее эффективный способ уйти, но пока только просчитывая, не решаясь. И пятый…

Пятый источник был рядом. Прямо за дверью его собственной квартиры.

Егор вскочил с дивана, едва не опрокинув торшер. Сердце забилось где-то в горле. Он подошёл к двери, посмотрел в глазок.

Никого.

Коридор был пуст. Тусклая лампа дневного света мерцала с частотой пятьдесят герц, выхолащивая тени, прижимая их к полу. Но чувство присутствия не исчезло. Более того, оно усилилось — теперь Егор ощущал не просто наличие источника, но и его *намерение*. Кто-то стоял с другой стороны стены, прижавшись спиной к бетону, прямо около лифтовой шахты. Этот кто-то не хотел, чтобы его видели. Но он хотел, чтобы его *услышали*.

— Там никого нет, идиот, — сказал себе Егор. — Ты разучился спать, пить кофе литрами и вот результат — галлюцинации наяву. Пора вызывать психиатрическую бригаду.

Вместо этого он остался стоять у двери. Всматриваясь в глазок. Слушая тишину.

Ровно в полночь раздался стук.

Тихий. Осторожный. Всего три удара, но каждый — с такой тоскливой, умоляющей интонацией, будто стучали не костяшками пальцев, а обнажённым нервом.

Егор открыл дверь, даже не спросив «кто там». Рука двинулась сама — или это серебряная нить на пальце дёрнула за невидимый поводок? Он уже не разбирал, где кончается его воля и начинается воля Коллектора.

На пороге стояла девушка. Лет двадцати пяти, не больше. Волосы соломенного цвета собраны в небрежный пучок, из которого выбились пряди, мокрые то ли от дождя, то ли от слёз. Лицо бледное, с резкими тенями под скулами — она не спала несколько суток, это было видно даже в тусклом свете подъезда. На ней был слишком тонкий для октября плащ, расстёгнутый, под ним — больничная пижама. Словно она сбежала из палаты, не успев переодеться.

В руках девушка держала детскую игрушку. Плюшевого зайца с оторванным ухом, пришитым обратно кривыми, неумелыми стежками. Игрушка была старой, вылинявшей, но её всё ещё крепко сжимали побелевшие пальцы, словно от этого зайца зависела жизнь.

— Вы доктор? — спросила девушка. Голос сел до шёпота, в нем не было ни слезливости, ни истерики — только абсолютная, ледяная усталость, которую Егор узнал мгновенно. Он сам говорил так последние полгода. — Я спросила внизу, в какой квартире живёт врач. Сказали, на двадцать пятом, Морозов. Это вы?

— Да, — ответил Егор. — Но я… я сейчас не при исполнении. Я в отпуске. Вам нужно в травмпункт или в скорую звонить.

— Нет, — покачала головой девушка. — Мне не нужен врач. Мне нужны вы. Просто вы.

Она шагнула вперёд, и Егор машинально отступил, пропуская её внутрь. Девушка вошла в прихожую, остановилась, огляделась пустыми глазами и вдруг выдохнула — долго, шумно, всем телом, как человек, который только что вынырнул из воды и наконец может дышать.