Мунбин Мур – Мы здесь только ради вашей грусти (страница 6)

— Боже, — прошептала она. — Как здесь… хорошо.

Егор захлопнул дверь. Звук был глухим, тяжёлым, и в этом звуке ему почудилось эхо закрывающейся камеры. Или склепа. Он не знал точно, но что-то внутри него щёлкнуло, встало на место.

— Как вас зовут? — спросил он, хотя уже знал ответ. Резонансная полость тихо, будто из утробы, шепнула: *Лена. Ей двадцать шесть. Она потеряла сына. Сорок три дня назад. Никто не знает, что это было убийство. Полиция списала на СВДС. Но она знает. Она видела.*

— Лена, — сказала девушка. — Лена Шатрова. Я… я живу в доме напротив. Видела ваши окна из своих. Вы всегда не гасите свет до четырёх утра. Я думала, может, вы тоже… не спите. Потому что не можете.

— Могу, — соврал Егор. — Теперь могу.

— А я нет, — Лена опустилась на корточки прямо посреди прихожей, прижимая зайца к груди. — Я забыла, как это. Спать. Есть. Пить. Я просто хожу по комнатам и смотрю на его кроватку. Он там больше не спит. Его нет уже сорок три дня. Но я всё равно стою и смотрю. Вдруг он придёт? Понимаете, доктор? Вдруг это была ошибка. Вдруг он просто спрятался под одеялом, и я его не нашла. Я проверяю каждый день. Под одеялом пусто. А я всё равно проверяю.

Голос её не дрожал. Она говорила монотонно, как заученный текст — в сотый, в тысячный раз проговаривала вслух то, что носила в себе. Егор знал эту стадию горя. Диссоциация. Когда душа отслаивается от реальности, как старая краска от стены, и человек существует в параллельном мире, где смерть — это не приговор, а временное недоразумение.

— Садитесь, — сказал он, помогая ей подняться. — На кухне есть чай. Или что покрепче?

— Ничего не надо, — Лена послушно прошла на кухню, села на тот же стул, на котором два часа назад сидел мужчина, потерявший дочь. Егор заметил, что на сиденье осталось влажное пятно от его пальто. Он машинально провёл по нему рукой — пятно исчезло, впиталось в кожу, оставив на ладони солоноватый привкус чужой печали.

— Вы знаете, зачем я пришла? — спросила Лена, глядя на свои руки. Зайца она положила на стол. Тот смотрел пуговичными глазами в потолок, и в его кривой улыбке было что-то укоряющее.

— Нет, — снова соврал Егор. — Расскажите.

— Я видела того мужчину, который вышел от вас час назад. Он шёл по двору и улыбался. Я подумала — он что, сумасшедший? Кто улыбается в десять вечера, под дождём, в этом городе? Но потом я присмотрелась. Он улыбался так, как не улыбается никто из нас. Не фальшиво, не для галочки. По-настоящему. И я подумала — может, вы можете сделать так же со мной? — она подняла глаза, и Егор увидел в них ту самую мольбу, которую уже видел сегодня у другого человека. — Я не хочу, чтобы мне стало весело. Я хочу, чтобы мне перестало быть больно. Это разные вещи, правда? Веселье — это когда тебя отвлекают. А я хочу, чтобы боль просто… кончилась. Как зуб, который вырвали. Пустое место останется, но оно не будет болеть. Вы можете дать мне пустое место?

«Могу», — подумал Егор. «Но цена… ты не представляешь, какая цена».

Серебряная нить на пальце запульсировала быстрее. Горячее. Она требовала, чтобы он протянул руку коснулся этой девушки, открыл резонансную полость и начал впитывать её горе, как губка впитывает пролитую воду. Один клиент уже был — мужчина на коленях. Вот второй. Осталось восемь. Всего восемь. И он станет свободным. Совершенно пустым, как та кукла в синей куртке, что оставила на линолеуме чёрные следы.

— Я не знаю, о чём вы говорите, — сказал Егор, отступая к плите, подальше от девушки. — Я врач скорой помощи. Я умею делать уколы, ставить капельницы, снимать кардиограмму. Я не умею… вынимать боль.

— Но тот мужчина вышел счастливым, — настаивала Лена. — Я видела. Он вышел и закурил. Он улыбался и закуривал — а у него тряслись руки? Нет. У него руки были спокойные. Мои руки не могут быть спокойными, доктор. Смотрите.

Она протянула вперёд ладони, и Егор увидел мелкую, частую дрожь — не алкогольную, не неврологическую, а ту, что бывает у людей, чья нервная система работает на пределе уже вторую месяц подряд, без права на перерыв.

— Я пришла не за лекарствами, — продолжила она. — Я пришла за… я не знаю, как это назвать. За чудом. В конце концов, вы же врач. А врач — это тот, кто лечит. Я болею. Смертельно. Скажите мне честно, вы видите, что я больна?

— Да, — признал Егор. — У вас клиническая депрессия, осложнённая посттравматическим стрессовым расстройством. Вам нужен психиатр и курс антидепрессантов, минимум полгода.

— Антидепрессанты не помогают, — отрезала Лена. — Я пила их три недели. Всё, чего я добилась — перестала плакать. Но боль осталась. Она просто спряталась. А ночью вылезает и душит меня. Я хочу, чтобы она ушла. Навсегда. Вы можете? — она подалась вперёд, почти повисла над столом, и в её расширенных зрачках Егор увидел не надежду. Он увидел решимость. Холодную, твёрдую, как сталь. — Я готова заплатить любую цену. Я отдам всё, что у меня есть. Деньги, квартиру, почку — я отдам всё. Только сделайте.

— Мне не нужны ваши деньги, — вырвалось у Егора прежде, чем он успел подумать.

— А что вам нужно?

Вопрос повис в воздухе, как нож гильотины. Что ему нужно? Он и сам не знал. Контракт не объяснял механику. Он просто требовал привести десять человек — и всё. Как — неважно. Хоть силой, хоть уговорами, хоть тем фактом, что после подписания его собственная боль перестала его мучить. Но сейчас, глядя на эту девушку, которая пришла к нему в больничной пижаме, с плюшевым зайцем и пустыми глазами, Егор понял одну страшную вещь: он *может* её вылечить. По-настоящему. Не таблетками, не разговорами, не временем — а просто взяв за руку и впустив её горе в свою резонансную полость. Егора не волновало, куда уйдёт эта боль потом. Наверное, к Коллектору. Наверное, там её переработают в электричество или в то, чем питаются эти твари из промежутка между ударами сердца. Но факт оставался фактом: он мог совершить чудо. Прямо сейчас. С этими своими руками, с этой серебряной нитью, с этим голубым свечением в глазах.

— Вы должны подписать договор, — сказал он наконец. — Это… юридическая формальность. Всё официально. Но я должен вас предупредить: вы перестанете чувствовать не только боль. Вы перестанете чувствовать всё. Радость, любовь, возбуждение, гнев. Вы станете пустой. Но при этом вы не будете страдать. Это как анестезия на всю оставшуюся жизнь. Вы готовы к такому?

Лена засмеялась. Сухо, горько, без единой ноты веселья.

— Доктор, вы знаете, каково это — лежать ночью и слушать, как дышит пустая кроватка? Знаете, каково это — идти по улице и видеть чужих детей, их живых, смеющихся детей, и думать: «А мой уже никогда не вырастет»? Знаете, каково это — ненавидеть своё тело за то, что оно не смогло уберечь то, что носило под сердцем? — она замолчала, сглотнула, и в уголках её глаз собрались слёзы, но не упали — застыли, как ртуть. — Если после всего этого вы называете «радостью» какие-то там гормоны и смех — то заберите их себе. Мне они не нужны. Мне нужен покой. Абсолютный, бесконечный, вечный покой. Если вы можете дать мне его — давайте. Если нет — я найду другой способ. В моей аптечке есть рецепт на фенобарбитал. Три упаковки. Этого достаточно, чтобы заснуть навсегда. Но если вы можете дать мне тот же сон, только наяву — я выбираю вас.

Егор закрыл глаза. В темноте под веками он увидел резонансную полость — она теперь была не пустой абстракцией, а вполне конкретным местом. Тёмная комната без окон, в центре которой стояло кресло, похожее на стоматологическое. В кресло предстояло сесть Лене. И тогда начнётся.

— Ваш договор, — сказала Лена. — Где его подписывать?

— Нигде, — ответил Егор, открывая глаза. — Я выдам вам его. Прямо сейчас.

Он не знал, откуда взялась эта уверенность. Но когда он протянул руку, на его ладони — прямо из пор, из серебряной нити, из самой кожи — начала вырастать знакомая голубоватая поверхность. Планшет. Такой же, какой был у семьсот двенадцатого. Только меньше. И живой — он пульсировал, тёк, дышал, словно был не предметом, а органом, который Егор отрастил за пару часов после подписания своего контракта.

Лена не испугалась. Она смотрела на светящуюся ладонь без удивления, без страха, даже без любопытства — только с нетерпением. С тем животным, первобытным нетерпением человека, который стоит на краю пропасти и уже знает, что прыгнет. Осталось только оттолкнуться.

— Как я должна подписать? — спросила она.

— Положите палец сюда, — Егор указал на место, где обычно была строка для подписи. Но там не было текста — только пульсирующая вмятина, похожая на след от большого пальца в свежей глине. — И скажите «да».

Лена не колебалась ни секунды. Она положила указательный палец левой руки на вмятину и сказала:

— Да.

Мир вокруг моргнул.

Буквально — как в фильме, когда монтажёр склеивает два кадра, а между ними вставляют чёрную пустоту ровно на один миг. Егор успел увидеть, как пальцы Лены вспыхнули голубым, как её лицо на секунду стало прозрачным, и сквозь кожу проступили кости — но не череп, а что-то другое, более древнее, более *правильное*, что живёт внутри каждого человека, скрытое за слоями плоти и лет. Потом всё кончилось.

Лена убрала палец. Планшет на ладони Егора свернулся, втянулся обратно в поры, оставив только лёгкое покалывание.