Мунбин Мур – Мы здесь только ради вашей грусти (страница 7)

— И всё? — спросила девушка. — Это сработало?

— Вы чувствуете что-нибудь? — спросил Егор.

Лена замерла. Прислушалась к себе. Пощупала пульс на шее. Провела ладонью по столу, как слепая, проверяющая фактуру. Потом посмотрела на зайца. Взяла его. Поднесла к лицу. Понюхала.

— От него пахло им, — сказала она. — Его молоком, его потом, его… нет, не знаю, чем ещё пахнут дети. Я боялась стирать эту игрушку, потому что если запах исчезнет, то исчезнет и память. Но сейчас… я помню, как пахло. А не чувствую. Это странно. Информация есть, а ощущения нет.

Она снова опустила зайца на стол и вдруг улыбнулась. Не той судорожной, болезненной улыбкой, какой улыбаются на грани истерики. Спокойной. Ровной. Той самой, какой час назад улыбался мужчина, выходя из этой квартиры.

— Спасибо, доктор, — сказала Лена. — Мне правда лучше. Я не знаю, как это работает. И не хочу знать. Я просто хочу пойти домой, лечь в кровать и уснуть. Впервые за сорок три дня.

Она поднялась, поправила больничную пижаму, застегнула плащ на все пуговицы. На пороге обернулась.

— Вы будете делать это с другими?

— Да, — сказал Егор. — С другими.

— Тогда… удачи вам, — Лена кивнула и вышла в подъезд. Дверь за ней закрылась с мягким, уютным щелчком.

Егор остался один.

Он подошёл к окну, посмотрел вниз. Через минуту из подъезда вышла Лена. Она шла через двор неторопливо, даже вяло, но в её походке не было той сломанности, с которой она вошла в его дом. Она шла легко, как человек, который только что скинул с плеч тяжёлый рюкзак. И она улыбалась — той самой светящейся улыбкой, которая не требует причины. Улыбкой без повода. Улыбкой пустоты.

Егор проводил её взглядом до соседнего дома. Она скрылась в подъезде, и через несколько минут на двадцатом этаже зажёгся свет.

И почти сразу погас. Она легла спать. Впервые за сорок три дня.

А Егор остался наедине с серебряной нитью, которая теперь пульсировала чаще — как часы, которые отсчитывают не секунды, а жизни. Он посмотрел на свои ладони. Они были чистыми. Но он знал, что это не так. Сквозь кожу, сквозь поры, сквозь саму плоть проходили сейчас микроскопические нити горя, которые он впитал из Лены. Они текли по венам, собирались в резонансной полости, а оттуда уходили — туда, где их с нетерпением ждали.

И тут он почувствовал это.

*Голод*.

Не физический. Не тот, когда хочешь есть или пить. Другой. Более глубокий, более животный. Голод по чужой боли. Он ударил под дых внезапно, как удар током, и Егор согнулся пополам, хватаясь за живот.

— Что… — прошептал он, чувствуя, как серебряная нить раскаляется.

Резонансная полость, которая минуту назад была пуста, начала наполняться чем-то. Сначала слабо — так в пустой бассейн начинает капать вода из худого крана. Но каждая капля отзывалась во всём теле сладкой, мучительной судорогой. Егор понял, что это — *его* часть. Часть сделки, о которой контракт умалчивал. Он не просто передатчик. Он — фильтр. Он впитывает чужую боль, чтобы она стала чуть менее горькой для Коллектора. И эта боль теперь оставалась в нём — не как страдание, а как *голод*. Постоянное, ноющее, неутолимое желание получить новую дозу.

— Твою мать, — выдохнул Егор, падая на колени посреди кухни. — Вы не сказали мне про это. Вы сказали, что я не буду чувствовать боль. Вы не сказали, что я буду чувствовать голод.

В комнате, кроме него, никого не было. Но ответ пришёл — прямо в голову, не через уши, а через серебряную нить, которая, как оказалось, умела не только отдавать, но и принимать.

*«Голод — это не боль, Егор Валентинович, — услышал он голос Друга. — Голод — это желание. А желание — это жизнь. Вы же не хотели быть мёртвым? Мы дали вам новую цель. Наслаждайтесь. И помните: осталось восемь. Через двадцать девять дней мы проверим вашу квоту. Если не выполните — вернём всё обратно. Всю вашу старую боль. Всю ту, что вы уже отдали. И ту, что вы собрали. В двойном размере. Хорошего вечера, Агент Морозов. У вас гости.»*

— Какие гости? — спросил Егор в пустоту.

Вместо ответа серебряная нить дёрнулась, разворачивая его лицом к входной двери. Глазок снова показывал пустой коридор. Но резонансная полость — она теперь гудела, как трансформаторная будка, улавливая сразу три источника горя. И все три приближались к его двери с разных сторон: один с лестницы, второй из лифта, третий — непонятно откуда, может быть, из стены, из вентиляционной шахты, из тех щелей, где прятались твари из промежутка между ударами сердца.

Егор встал на ноги. Посмотрел на свои руки. Они уже не дрожали. В них появилась странная, пугающая уверенность — будто он всю жизнь только и делал, что собирал человеческую печаль, и вот наконец дождался своей настоящей работы.

— Я — врач, — сказал он себе, глядя в отражение на чайнике. Голубые огоньки в зрачках теперь горели ярче. — Я должен помогать людям.

Он открыл дверь и шагнул в коридор, навстречу трём новым клиентам, которые уже стояли там, на площадке между двадцать пятым и двадцать шестым этажами, прижавшись друг к другу, как испуганные дети.

Первый — пожилой мужчина в тапочках и семейных трусах, с лицом, опухшим от слёз. Второй — женщина лет сорока, в дорогом пальто, с размазанной тушью под глазами. Третий… третий был мальчик лет двенадцати в пижаме с единорогами. Он держал в руках телефон, на экране которого горел чат с суицидальной линией поддержки. Он не плакал. Он просто стоял и смотрел на Егора с выражением, которое невозможно описать иначе, кроме как *абсолютная потерянность*.

— Доктор Морозов? — спросил мальчик тонким, ломающимся голосом. — Нам сказали, что вы лечите от грусти. Насовсем. Это правда?

Егор посмотрел на серебряную нить. Она пульсировала в такт его сердцу. Одно сердце. Три источника. Восемь осталось.

— Правда, — сказал он, отступая в сторону, пропуская их в квартиру. — Проходите. Только… только мне нужно кое-что вам объяснить.

Он захлопнул дверь, и звук этот уже не походил на закрывание склепа. Он походил на старт ракеты. Или на первый удар колокола, который возвещает не о смерти, а о начале новой жизни. Чужой. Пустой. Идеально спокойной.

За дверью кто-то ещё плакал. За стенами кто-то ещё хотел умереть. Во всём городе тысячи людей лежали без сна и мечтали об одном — перестать чувствовать.

И Егор Морозов, бывший врач скорой помощи, теперь знал, как дать им это.

Осталось всего восемь.

А потом свобода.

Свобода, которую он так долго искал.

Глава 4. Четыре инъекции покоя

Их было трое на лестничной клетке. Три разных возраста, три разных вкуса печали, три разных срока годности, как у продуктов в супермаркете, которые вот-вот отправятся в утиль. Егор окинул их быстрым взглядом, и серебряная нить на пальце отозвалась тройным тактом, будто сердце разделилось на три камеры, каждая из которых билась в унисон с чужим страданием.

Первый — пожилой мужчина. Егор определил возраст на глаз — около семидесяти. Лицо землисто-серое, в глубоких морщинах, похожих на трещины в иссохшей глине. Он стоял, сгорбившись, в дешёвых тапочках на босу ногу, хотя пол на лестничной клетке был ледяным. Семейные трусы в крупную клетку, больничная пижама, накинутая поверх, — словно он сбежал из палаты, не успев одеться. В руках он сжимал пластиковый пакет, в котором бренчали стеклянные пузырьки. Егор не сразу понял, что это — тест-полоски для измерения сахара. Диабет. Второй тип. Запущенный. По тому, как дрожали руки, — декомпенсация на фоне стресса.

Женщина. Сорок два — сорок пять. Дорогое чёрное пальто с меховым воротником, замшевые ботильоны на каблуке — она явно не планировала ночную прогулку по лестницам. Волосы, собранные в тугой пучок, растрепались, из причёски выбились седые пряди. Тушь размазана так, будто она плакала несколько часов подряд, не вытирая лица. От неё пахло дорогими французскими духами и, как ни странно, больничной дезинфекцией — смесь, от которой у Егора засвербело в носу. Позже он узнает, что она онколог из частной клиники. И что её последний пациент — девочка шести лет с глиобластомой — умер у неё на руках сегодня в девятнадцать сорок пять. Она не смогла его спасти. Она вообще никогда не могла никого спасти. Двадцать три года работы, и каждый раз — чёрный пакет, пустой кабинет, тишина.

И третий — мальчик. Двенадцать лет, но выглядел на десять — худой, бледный, с огромными синими кругами под глазами, которые делали его лицо похожим на череп, обтянутый тонкой кожей. Пижама с единорогами — дурацкий, жизнерадостный принт, так не вязавшийся с его пустым взглядом, что у Егора защемило в груди. Телефон в руке всё ещё светился — чат с суицидальной линией поддержки, последнее сообщение оператора: «Извините, мы не можем вас понять. Пожалуйста, позвоните по номеру 112». Мальчик набрал это сообщение одиннадцать минут назад. Ответа не было. Оператор, вероятно, переключился на другого клиента. Или просто устал. Или тоже пошёл искать доктора Морозова, который лечит от грусти насовсем.

— Вы все — из моего дома? — спросил Егор, хотя ответ знал заранее. Резонансная полость уже подсказала: старик живёт этажом выше, женщина — в соседнем подъезде, мальчик — в доме напротив, но его привела не география. Его привела она — та самая сила, которую Друг назвал «резонансом». До подписания контракта Егор распространял вокруг себя поле тоски, притягивая несчастных, как магнит притягивает железные опилки. Теперь он распространял поле *избавления*. И опилки шли на этот запах, как мотыльки на пламя.