Мунбин Мур – Мы здесь только ради вашей грусти (страница 4)

— Я не хочу этого, — сказал Егор, но голос его сорвался. Потому что в ту же секунду, как мужчина упал на колени и заплакал, Егор почувствовал… не удовольствие. Нет. Что-то другое. *Правильность*. Всё вдруг встало на свои места — боль в груди, бессонница, уход жены, даже смерть пациентов, которых он не смог спасти. Всё это имело смысл. Всё это было не зря. Всё это привело его сюда, в этот момент, когда он мог помочь одному несчастному человеку — не таблеткой, не дефибриллятором, не бесполезным «мы сделали всё, что могли», а самим собой. Своей агонией. Своей разорванной в клочья душой.

— Подпиши, — прошептал мужчина на коленях, глядя на Егора снизу вверх. Странные, сухие пальцы курьера уже протягивали руку-планшет с контрактом, и текст горел голубым, и в углу контракта пульсировала пустая строка для подписи.

— Подпиши, — повторил мужчина. — Я больше не могу. Ты же врач. Ты же клялся помогать. Помоги мне. Пожалуйста.

Егор взял ручку. Ту самую, что выпала из пальцев и укатилась под холодильник. Он нагнулся, поднял её, выпрямился. Ручка была холодной, и на её колпачке до сих пор видны были следы Светиной помады — она вечно грызла колпачки, когда писала списки покупок.

«Отдохни», — написала она. На стикере, который всё ещё висел на дверце холодильника.

Отдохни.

— Если я подпишу, — сказал Егор, глядя в белые глаза семьсот двенадцатого, — то смогу… то есть я не буду чувствовать боль от собственной грусти. Но буду чувствовать чужую? Или нет?

— Вы будете чувствовать ровно столько, сколько нужно, чтобы потреблять её, — ответил курьер. — Как язык чувствует вкус, но не проглатывает еду целиком. Вы будете *дегустатором*. И вы будете *сыты*. По-настоящему сыты. Впервые за много лет.

— А он? — Егор кивнул на мужчину.

— Он больше никогда ничего не почувствует, — мягко сказал семьсот двенадцатый. — Ни боли, ни радости, ни страха, ни любви. Он будет пуст. Но он будет *тих*. Вы же врач — вы знаете, что иногда тишина в палате лучше любых криков.

Егор опустил ручку к бумаге. Нет, к планшету. К светящейся поверхности, которая была твёрдой и в то же время податливой, как хорошо выделанная кожа. Строка для подписи ждала. Пальцы не дрожали. Всё внутри затихло — даже тоска, которая последние годы была его единственной спутницей, свернулась клубочком и притаилась, словно понимая, что сейчас решится её судьба.

— У меня есть вопросы, — сказал Егор, не отрывая взгляда от пустой строки.

— Задавайте.

— Что будет с моей дочерью? Света забрала её в Рязань. Если я стану… Коллектором, это как-то повлияет на них?

— Нет, — ответил курьер. — Радиус притяжения распространяется только на тех, кто уже находится в глубокой эмоциональной яме. Ваша дочь — ребёнок. Дети не производят достаточно ресурса для нашей промышленности. Она в безопасности. А бывшая жена… — он сделал паузу, словно припоминая что-то, — …она будет страдать. Но не из-за вас. Из-за собственного решения. Это другой сорт грусти. Более лёгкий. Кисловатый. На любителя.

— И последний вопрос. — Егор поднял глаза. Семьсот двенадцатый стоял неподвижно, улыбался, ждал. Мужчина на коленях перестал плакать — он замер в позе эмбриона, и его дыхание стало ровным, почти незаметным. — Кто вы? Не как курьер. Реально. Откуда вы пришли?

Белые глаза курьера на мгновение потемнели, став серыми, как зимнее небо. А потом снова ослепительно засияли.

— Мы были вашими снами, — сказал он. — Теперь мы — вашей явью. Мы — те, кто всегда жил в промежутке между ударом сердца. В той микросекунде, когда вы уже вдохнули, но ещё не выдохнули. В той щели, где рождается паника. Мы — собиратели тишины, которая наступает после того, как вы сказали самое важное слово, но поняли, что вас не услышали. Мы — это то, что вы называете «пустотой внутри». Но пустота оказалась обитаема. Мы всегда были здесь. Вы просто не знали, как нас призвать. А теперь — знаете. Спасибо интернету, спасибо «Атмосфере-2.0», спасибо технологиям, которые сделали вашу печаль измеримой. Мы пришли по вашему зову. По вашим слезам. По вашим суицидальным запискам, которые вы писали в заметках телефона и удаляли за минуту до публикации.

Егор вспомнил заметку. Тот самый текст, который набрал в 4:47 утра три недели назад. «Я больше не могу дышать. Каждый вдох — это нож. Я хочу, чтобы всё кончилось. Но не знаю как». И тогда он удалил его. Думал, что никто не увидит.

Кто-то увидел. Кто-то сохранил. Кто-то пришёл по этому приглашению.

— Подпишите, Егор Валентинович, — сказал семьсот двенадцатый. И добавил то, от чего у Егора окончательно остановилось сердце на целых три удара: — Ваша дочь будет гордиться вами. Вы станете героем. Не в её мире. В нашем. А её мир… ну, что ж. Ей придётся вырасти. Как и всем остальным детям. Они все вырастут и станут такими же, как вы. Больными. Уставшими. Полными этого прекрасного, липкого, питательного вещества. И когда ваша дочь впервые захочет умереть — а это случится, Егор Валентинович, поверьте моему опыту, через тринадцать лет, два месяца и пять дней — вы сможете быть рядом. Вы сможете предложить ей ручку. И строку для подписи. И она подпишет. Потому что вы — её отец. И вы знаете, что для неё лучше.

Егор замер. Ручка в его пальцах нагрелась, стала почти горячей. Строка для подписи пульсировала в такт его пульсу.

— Вы чудовище, — сказал он спокойно, без ненависти, только с констатацией факта. — Вы — само чудовище.

— Мы — зеркало, — поправил семьсот двенадцатый. — Вы смотритесь в нас и видите то, что внутри вас. Если внутри чудовище — значит, вы и есть чудовище. Если внутри просто уставший человек, который хочет отдыха — значит, мы дадим вам отдых. Выбирайте, Егор Валентинович. Но быстро. У вашего гостя на коленях осталось меньше минуты, прежде чем боль вернётся. И она вернётся с интересом. Если вы не подпишете, он переживёт сейчас такой приступ отчаяния, что, скорее всего, выбросится из вашего окна. А вы будете смотреть. И знать, что могли это предотвратить. Одной подписью.

Мужчина на коленях застонал. По его лицу снова побежали слёзы — уже не прозрачные, а мутные, желтоватые, как лимфа. Он начал раскачиваться вперёд-назад, хватаясь за голову.

— Пожалуйста! — закричал он. — Пожалуйста! Я не хочу! Я не хочу снова!

Егор посмотрел на контракт. На строку для подписи. На ручку с погрызенным колпачком. На стикер «Отдохни». На семьсот двенадцатого с его бесконечной улыбкой. На потолок, где женщина на двадцать седьмом этаже уже не кричала — она выла долгим, низким, предсмертным воем, от которого закладывало уши.

Он подумал о своей дочери. О том, что у неё будет своя боль. И что он не сможет её защитить — никто не может защитить никого от жизни. Но он сможет хотя бы *понять* её боль. Собрать её. Превратить в ресурс. И пауза между ударами сердца, та самая микросекунда, где живут эти твари, станет для неё безопасной.

— Если я подпишу, — сказал Егор, — вы оставите мою дочь в покое. Навсегда. Поклянитесь чем-нибудь, что для вас свято.

— Мы не умеем клясться, — ответил семьсот двенадцатый. — У нас нет ничего святого. Но мы можем заключить дополнительное соглашение. Ваша дочь — не в нашей зоне интересов до тех пор, пока сама не проявит к нам интерес. Ресурс должен быть добровольным. Это правило. Единственное правило. Мы не берём силой. Мы только принимаем дары.

— Хорошо, — сказал Егор.

Он наклонился над светящейся поверхностью и написал свою фамилию. Крупно, размашисто, как учили в школе на уроках чистописания.

«Морозов».

Буквы вспыхнули синим, потом красным, потом исчезли. Контракт втянулся в руку семьсот двенадцатого, как язык улитки, оставляя на месте подписи маленький шрам — тонкую серебряную нить, которая впилась в подушечку указательного пальца.

Егор дёрнул руку, но было поздно. Шрам засветился, пульсируя в такт сердцу, и вдруг… боль ушла.

Вся. Сразу. Не постепенно, не волнами, а как если бы кто-то выключил рубильник.

Сердце перестало ныть. Грудь перестала давить. Мысли перестали вращаться вокруг одного и того же чёрного гвоздя, на который он нанизывал каждый день своей жизни последние два года. Он посмотрел на стикер «Отдохни» и не почувствовал ни горечи, ни обиды, ни сожаления. Только лёгкое, едва уловимое *понимание*: да, такое было. И всё.

Мужчина на коленях вздохнул. Глубоко, шумно, как новорождённый, который сделал первый вдох. Его лицо разгладилось. Слёзы высохли. Улыбка — маленькая, неуверенная, но настоящая — тронула уголки губ.

— Спасибо, — прошептал он, глядя на Егора. — Спасибо, доктор. Мне… мне хорошо. Впервые за два месяца… мне просто *хорошо*.

Он встал на ноги, потянулся, как после долгого сна, и направился к двери. На пороге обернулся, кивнул и ушёл. Шаги его были лёгкими, почти танцующими.

Семьсот двенадцатый тоже двинулся к выходу, но у самой двери замер и повернул к Егору свою вечно улыбающуюся голову.

— Поздравляю, Агент Морозов. Ваша квота — девять человек за тридцать дней. Первый уже засчитан. Осталось девять. Они придут сами. Не ищите их. Не пытайтесь ускорить. Просто живите. Дышите. Будьте собой. Ваша грусть теперь — наша. А их грусть — ваша. Хорошей охоты.

— Я не охотник, — сказал Егор.

— Вы правы, — согласился семьсот двенадцатый. — Вы пастух. А они — овцы, которые сами бегут на бойню. Разница есть, но не принципиальная. До встречи.