Мунбин Мур – Мы здесь только ради вашей грусти (страница 3)
«ДОГОВОР О ДОБРОВОЛЬНОЙ ПЕРЕДАЧЕ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО РЕСУРСА № 0-0-1»
Егор машинально прочитал первые строки. Юридический язык был безупречным — таким, какой используют в международных контрактах, с отсылками к несуществующим законам и параграфам, которые, тем не менее, выглядели абсолютно убедительно.
«Сторона-1 (далее — Донор) обязуется предоставить Стороне-2 (далее — Коллектор) неисключительное право на использование принадлежащего Донору эмоционального ресурса под названием „тоска хроническая, генерализованная“ (далее — Ресурс) в объёме 100% от наличного и потенциального, сроком на десять (10) лет с возможностью автоматической пролонгации. Коллектор обязуется в обмен на Ресурс обеспечить Донору полное субъективное отсутствие дискомфорта, связанного с наличием Ресурса, а также предоставить Донору статус Агента влияния второй ступени с правом привлечения третьих лиц (далее — Новые Доноры) на условиях бонусной программы…»
— Что значит «неисключительное право»? — спросил Егор, не понимая, зачем вообще задаёт этот вопрос. Он должен был вышвырнуть эту тварь вон. Вызвать полицию. Убежать. Но ноги не слушались. Всё тело словно погрузилось в тёплый кисель, и единственное, что оставалось подвижным, — это глаза и губы. Даже сердце билось медленнее, чем обычно, размеренно, как метроном.
— Это значит, что ваша грусть остаётся вашей, — объяснил семьсот двенадцатый. — Мы не забираем её. Мы лишь подключаемся к её *производству*. Вы продолжаете чувствовать печаль, но она перестаёт причинять боль. Как звук, который слышен, но не раздражает. Как запах, который ощущается, но не вызывает тошноты. Вы помните всё. Вы даже можете заплакать, если захотите. Но плач будет… декоративным. Как актёрский опыт.
— А что вы получаете?
— Энергию разности потенциалов, — ответил курьер. Его белые глаза моргнули синхронно, но веки двигались не сверху вниз, а с боков, как у птиц. — Представьте перепад высот. Вода течёт оттуда, где её много, туда, где её мало. Мы создаём канал. Ваша грусть течёт по нему. Мы ставим турбину. Вырабатывается электричество. Очень грубое сравнение, но вы — врач, вы поймёте.
— Я — врач скорой помощи, а не физик, — огрызнулся Егор, и этот маленький всплеск злости вернул ему немного контроля над телом. Он смог сделать шаг в сторону, отодвинуться от раковины. — И я ничего не понимаю. Вы — галлюцинация. У меня белая горячка. Синдром отмены. У меня… у меня просто стресс.
— Стресс — это топливо, — кивнул семьсот двенадцатый. — Абсолютно верно. Но ваша версия более поэтична. Мне нравится. В моей прошлой жизни я тоже любил поэзию. Бродский. «Ни страны, ни погоста…». Теперь я люблю только улыбаться. Это проще. И приятнее.
Он снова протянул руку-планшет. Текст контракта изменился — теперь вместо юридических формулировок появилось краткое резюме, написанное крупными жирными буквами, будто для слабовидящих:
«ВЫ ОТДАЁТЕ ГОРЕ. МЫ ЗАБИРАЕМ БОЛЬ. ВЫ ПРИВОДИТЕ ДРУГИХ. МЫ ДЕЛАЕМ ВАС СВОБОДНЫМ. ДЛЯ НАЧАЛА — ДЕСЯТЬ. СРОК — ОДИН МЕСЯЦ. ПОДПИШИТЕ КОНТРАКТ, И ПЕРВЫЕ ТРОЕ ПОЯВЯТСЯ САМИ. В ТЕЧЕНИЕ ЧАСА»
— Что значит «появятся сами»? — Егор сглотнул. Горло было сухим, как наждак. — Вы хотите сказать, что я должен… заманивать людей? Как сектант? Как вербовщик?
Семьсот двенадцатый покачал головой. Жест был почти человеческим, но слишком плавным, как в замедленной съёмке.
— Никакого заманивания, Егор Валентинович. Вы просто будете присутствовать. Ваша новая природа — донора, подключённого к Коллектору — начнёт притягивать тех, чья печаль резонирует с вашей собственной. Это как настроить камертон. Вы ударили по одному — зазвучали все одинаковые. В радиусе километра от вас уже сейчас есть не менее пятидесяти человек с критическим уровнем тоски. Трое из них — в вашем доме. Одна — прямо над вами.
Егор поднял взгляд к потолку. Там, на двадцать седьмом этаже, разрывался тот самый оперный вой, который он слышал последние три ночи. Но теперь, сквозь бетонные перекрытия, он различал не просто крик, а слова. Женский голос выкрикивал их с такой силой, что вибрировали стёкла в кухонном гарнитуре:
— «Не могу больше! Не могу! Заберите! Всё заберите! Только сделайте так, чтобы я перестала чувствовать!»
— Она ещё не подписала, — прокомментировал семьсот двенадцатый, задирая голову к потолку (его улыбка стала шире, если такое вообще возможно). — Но уже близка. Если вы подпишете и станете Агентом, то её контракт автоматически привяжется к вашему бонусному счёту. Одна из десяти. Видите? Всё честно. Мы ничего не просим делать. Мы просим быть.
— Быть кем? — прошептал Егор.
— Быть собой, — ответил курьер. — Несчастным, уставшим, сломанным собой. Но теперь ваше несчастье будет работать на нас, а мы взамен дадим вам передышку. Вы сможете спать по ночам. Вы перестанете видеть лица умерших пациентов каждую секунду своей жизни. Вы перестанете смотреть на стикер на холодильнике и чувствовать, как что-то рвётся внутри. Вы просто… будете. И всё.
Он замолчал. В наступившей тишине Егор услышал, как на лестничной клетке завыл лифт. Потом хлопнула дверь где-то внизу. Потом — шаги. Быстрые, нервные, с шарканьем. Шаги поднимались по лестнице, и каждый шаг сопровождался всхлипом.
— Кто-то идёт, — сказал Егор.
— Знаю, — улыбнулся семьсот двенадцатый. — Это ваш первый. Он не знает, что вы здесь. Он просто идёт, потому что его ноги принесли его туда, где боль *разрешается*. Ему нужна помощь, Егор Валентинович. Он не знает, что мы здесь. Он думает, что поднимается домой. Но дом его — этажом ниже. А он идёт к вам.
Шаги остановились. Прямо за дверью, которую Егор так и не закрыл. Точнее, дверь была открыта с того момента, как семьсот двенадцатый вошёл в квартиру, и Егор только сейчас заметил, что створка стоит под странным углом — не 90 градусов, не 180, а строго 137. Он не знал, откуда возникла цифра, но она ударила в сознание с пугающей точностью: 137 — постоянная тонкой структуры. Число, которое связывало физику микромира с электромагнетизмом. Число, на котором, как на петле, держалось всё мироздание.
Дверь стояла под этим углом. И в проёме появилась тень.
Мужчина лет сорока, в промокшем пальто, с сумкой через плечо. Лицо опухшее от слёз, красные веки, дрожащие губы. Он смотрел на Егора слепыми глазами — нет, не буквально слепыми, а *невидящими*, потому что плакал так долго и сильно, что мир для него превратился в акварельное пятно.
— Простите, — сказал мужчина, сглатывая соль. — Я перепутал этаж. У меня… у меня дочь умерла. Два месяца назад. И я всё забываю. Этажи, числа, имена. Простите, я сейчас уйду.
Он развернулся, но не ушёл. Застыл на месте, глядя в пол. Плечи его затряслись.
— Я не могу уйти, — прошептал он. — Не знаю почему. Ноги… ноги не идут.
— Потому что вы пришли туда, куда должны были прийти, — сказал семьсот двенадцатый. Его голос стал музыкальным, почти гипнотическим. — Вы чувствуете облегчение? Просто находясь рядом с этим человеком? — он указал на Егора своей рукой-планшетом.
Мужчина поднял лицо. И Егор увидел, как расширяются его зрачки, как разглаживаются морщины на лбу, как расслабляется челюсть. На мгновение на лице незнакомца появилось выражение… покоя. Благодатного, сладкого, долгожданного покоя, который накрывает уставшего пловца, когда он наконец перестаёт грести и позволяет воде нести себя.
— Да, — выдохнул мужчина. — Мне… мне легче. Я не чувствую боли. Она есть, но она… она как будто не моя. Как будто я смотрю на неё со стороны. Как вам это удаётся?
— Удаётся не мне, — семьсот двенадцатый повернул свои белые глаза к Егору. — Ему. Он теперь — Коллектор. Он принимает вашу боль, как губка. Но он ещё не подписал контракт, поэтому эффект временный. Минуты три-четыре. Затем боль вернётся — в двойном размере, как компенсация за отсрочку. А если он подпишет… — улыбка курьера стала почти человеческой, почти сочувственной, — то вы сможете чувствовать это облегчение постоянно. Всегда. До самой смерти.
— Я подпишу, — сказал мужчина, не глядя на семьсот двенадцатого, глядя только на Егора. С мольбой, с надеждой, с тем самым животным ужасом перед будущим страданием, которое Егор видел в глазах сотен пациентов, когда они умоляли его дать им обезболивающее сильнее, чем разрешено инструкцией. — Я подпишу всё, что угодно. Только пусть он продолжит. Пожалуйста. Я не хочу снова чувствовать. Я не хочу помнить, как она умирала. Я не хочу видеть её каждый раз, когда закрываю глаза. Заберите это всё. Всё заберите.
— Видите, Егор Валентинович? — семьсот двенадцатый шагнул в сторону, пропуская мужчину в квартиру. Тот вошёл, не спрашивая разрешения, упал на колени посреди кухни и закрыл лицо руками. Из-под пальцев текли слёзы, но это были уже не те ядовитые, чёрные слёзы безнадёжности, а обычные, прозрачные, почти целебные. Он плакал и улыбался одновременно.
— Они приходят сами, — продолжил курьер. — Вы не звали его? Нет. Он пришёл. Потому что его горе резонировало с вашим. Потому что вы — большая, сочная, перезрелая ягода на ветке, и запах вашей печали разносится на километры. Он почувствовал его даже сквозь стену. И пришёл. Чтобы насытиться. Чтобы забыться. Чтобы передохнуть. Вы — наркотик, Егор Валентинович. Самый сильный из когда-либо существовавших. Вы даёте забвение. Просто существуя.