Мунбин Мур – Мы здесь только ради вашей грусти (страница 1)
Мунбин Мур
Мы здесь только ради вашей грусти
«Мы не хотим ваших денег. Не хотим вашей крови, вашей веры, ваших молитв. Всё это слишком грубо, слишком шумно, слишком… непитательно. Мы хотим только того, что вы всё равно теряете каждую ночь, глядя в потолок. Хотим того, что пропитывает ваши подушки, разъедает глаза по утрам, заставляет сердце биться чаще. Пустяк, в общем-то. Просто грусть.
Ваша грусть — идеальный ресурс. Она возобновляема. Она этична. Она не требует насилия. Только присутствия. Только вашего согласия. Только маленькой подписи на невидимой черте. Мы улыбнёмся, протянем руку и скажем: «Не бойтесь. Это будет почти безболезненно. Просто перестаньте чувствовать — и мы накормимся. И вы отдохнёте. Наконец-то».
Вы верите, что за нашей вежливостью — доброта? Ошибаетесь. За ней — голод. Бесконечный, всепожирающий голод, который никогда не насытится. Вы верите, что в конце будет тепло? Не ошибаетесь. Но это тепло не от нас. Это тепло — от вас. От того, что вы, вопреки всему, умеете делить боль. Даже когда вас превращают в еду.
Вот и посмотрим, кто кого переживёт.
Корпорация «По ту сторону зеркала»С уважением,
P.S. Вход свободный. Выход — платный. Мелким шрифтом на триста седьмой странице.»
Глава 1. Тихий час в «Колибри»
Смерть никогда не была тихой. По крайней мере, та, которую знал Егор.
Она приходила с сиреной, с хлопком дверцы реанимобиля, с шелестом перчаток, которые сдираешь в восемь утра, чтобы в девятый раз за смену сказать родственникам: «Мы сделали всё, что могли». В этом «всём» всегда была такая жестокость надежды, которой Егор устал удивляться ещё на третьем курсе мединститута.
Сейчас за окном его кухни стояла совсем другая тишина. И эта тишина пугала сильнее, чем любые крики.
Конец октября выдался на удивление тёплым. Москва замерла в каком-то болезненном забытьи: листва ещё не опала, но уже не желтела — она как будто *сохла на корню*, превращаясь в серую труху, которую ветер разносил по асфальту мелкими хлопьями, похожими на пепел. Егор смотрел на эту круговерть из окна двадцать пятого этажа и механически водил большим пальцем по ободку пустой кружки. Кофе он выпил час назад. Вкуса не помнил. Как и вкуса еды за последние четыре дня, если честно.
— Света, ты где? — спросил он тихо, хотя знал, что ответа не будет. Не потому, что она умерла. А потому, что ушла сама. Забрала дочь и уехала к матери в Рязань, оставив на холодильнике стикер с одним-единственным словом: *«Отдохни»*.
Теперь он смотрел на этот стикер каждое утро. Жёлтый квадратик с чёрными буквами, которые успели выцвести от солнечного света, но смысл от этого не стал менее острым. «Отдохни» означало: «Ты меня больше не интересуешь». Или, если быть совсем честным: «Твоя депрессия убивает нас, Егор. И я не хочу тонуть вместе с тобой».
Правильно. Она всегда была умной.
Телефон завибрировал на столе. Егор даже не взглянул на экран — он знал, что там. Третье предупреждение от системы «Безопасный город», которую обновили месяц назад. Новая версия называлась «Атмосфера-2.0», и её алгоритмы умели распознавать *эмоциональные угрозы*. Да-да, именно так — «эмоциональные угрозы». Звучало как бред сивой кобылы, но Город департамент цифрового благополучия запустил пилотный проект в пятнадцати районах столицы. Камеры с нейросетью сканировали лица прохожих, вычисляя тех, кто находится в «зоне устойчивого негативного аффекта». Людям с затяжной печалью, хронической усталостью или суицидальными настроениями приходили уведомления. Сначала — с рекомендацией посетить психолога. Потом — с требованием. А потом, если человек игнорировал…
Егор не знал, что потом. На третьем предупреждении он выключал звук.
*«Ваш уровень тоски превышает допустимые городские нормы на 187%. Пожалуйста, пройдите по ссылке для записи на консультацию в Центр Эмоциональной Стабилизации. Игнорирование этого сообщения может повлечь административные меры»*.
— Какие меры, идиоты? — пробормотал он, нажимая «Отметить как прочитанное». — Штраф за грусть? Арестуете меня за то, что жена ушла?
Он усмехнулся собственной шутке, но усмешка вышла кривой, сухой. В ней не было юмора. Только усталость и бесконечное, пульсирующее под рёбрами *ничего*. Вот что страшнее всего — не боль, а отсутствие способности её чувствовать. Будто кто-то взял и вынул из тебя все нервы. Оставил только тупую, ноющую пустоту, которую невозможно заполнить ни работой, ни алкоголем, ни перелистыванием ленты со смешными видео про котов.
Кстати, о котах. Соседний подъезд, квартира 413. Оттуда уже третью ночь неслись крики. Егор сначала думал, что там домашнее насилие — даже хотел вызвать полицию, но потом заметил странную деталь: крики были слишком *мелодичными*. Словно кто-то пел оперу, но партия была написана для голоса, который не умеет брать ноты. Там были визги, всхлипы, низкий гортанный вой — и всё это перетекало одно в другое с пугающей ритмичностью, напоминавшей… Егор не мог подобрать слово. Запись на заевшей пластинке? Нет, пластинка повторяет одно и то же. А здесь каждый вечер — новый звук. Новый тембр страдания.
Он подошёл к балконной двери, приоткрыл её. В щель ворвался ветер, пахнущий странно — не озоном, не бензином, не прелыми листьями, которые обычно несёт с бульваров. Чем-то сладковатым и в то же время *сухим*, как запах старого чердака, где много лет никто не открывал окна.
И тишина.
Странная, неестественная тишина для спального района в пятницу, девять вечера. Ни детских голосов с площадки, ни лая собак, ни музыки из машин, припаркованных у супермаркета. Только этот сладковатый запах и далёкое, едва уловимое гудение — не электроприборов, нет, другое. Низкочастотное, почти инфразвуковое, от которого у Егора заломило в челюстях.
— Да что ж вы все затихли? — спросил он у города. Город не ответил.
Телефон снова завибрировал. На этот раз не уведомление от системы «Атмосфера-2.0», а входящий звонок. Номер не определён. Егор хотел сбросить, но что-то заставило его задержать палец над красной кнопкой. Маленькое, нерациональное *любопытство*. Или отчаяние. Он уже не различал.
— Слушаю.
— Добрый вечер, Егор Валентинович. — Голос был механическим, безупречно вежливым, но не синтезированным — слишком много микроинтонаций, слишком точные паузы, слишком *нужная* громкость. — Я представляю корпорацию «По ту сторону зеркала». Мы следим за вашим состоянием последние шесть недель. И у меня есть предложение, от которого вы не сможете отказаться.
— Маркетинг? — Егор зевнул. — У меня нет денег на ваши БАДы от хандры и курсы личностного роста. До свидан…
— Речь не о деньгах, Егор Валентинович. — В голосе появился лёгкий оттенок… развлечения? — Мы заметили, что ваша тоска достигла критической концентрации. Это очень ценный ресурс. И мы хотим заключить с вами договор. Вы отдаёте нам свою грусть — всю, без остатка. А взамен мы даём вам то, чего вы действительно хотите. Не суррогат. Не таблетку. Не психотерапию. Не новую женщину. А *именно* то, о чём вы думали сегодня в 4:47 утра, когда смотрели в потолок и перебирали способы.
Егор замер.
В 4:47 он думал о том, чтобы открыть окно на двадцать пятом этаже и просто шагнуть вперёд. Не от боли, даже не от отчаяния — от усталости. От бесконечной, давящей, убивающей *усталости быть собой*.
— Откуда вы знаете? — выдохнул он.
— Это моя работа, — ответил голос. — Я — представитель. Можете называть меня Друг. И я очень, очень хочу вам помочь. Но помощь имеет цену. Не ту, к которой вы привыкли. Более честную.
— Вы кто? — Егор сжал телефон так, что захрустел пластиковый чехол. — ФСБ? Служба психологической разгрузки? Или просто тролль, который прослушивает разговоры через умную колонку?
— В вашем доме нет умных колонок, — спокойно ответил Друг. — Вы считаете их шпионским оборудованием. И абсолютно правы. Но я здесь не через колонку. Я здесь, потому что ваша грусть — это не просто эмоция. Это энергия. Чистая, высокопотенциальная, редкой частоты. Мы такие любим.
— Мы?
Тишина на том конце длилась ровно три секунды. Егор слышал, как за окном ветер вдруг стих, словно кто-то зажал рот всему городу. Сладковатый запах усилился. И в этом запахе ему почудилось что-то знакомое — запах больничной палаты, где его мать умирала от рака поджелудочной. Тот самый, невыводимый, пропитывающий стены и простыни, который невозможно забыть, даже если очень хочется.
— Мы — те, кто пришёл, — сказал Друг. — Мы — те, кто наблюдает. Мы — те, кто собирает. А вы, люди, — удивительный урожай. Вы так красиво страдаете. Так музыкально, так многослойно, так *щедро*. Мы не хотим ваших денег, вашей крови, вашей веры. Мы хотим только одного: чтобы вы были несчастны. И тогда мы будем сыты.
— Это… розыгрыш? — Егор усмехнулся, но горло пересохло, и усмешка вышла похожей на карканье. — Скрытая камера? Ютуб-шоу «Клоуны пугают врача скорой помощи»?
— Хотите доказательство? — Голос стал мягче, почти ласковым. — Посмотрите в окно. На детскую площадку. Там стоит мужчина в синей куртке. Он не двигается уже двадцать минут, но вы этого не замечали раньше, потому что ваше внимание было занято собственным горем. Скажите, Егор Валентинович, почему он улыбается? И почему его улыбка не меняется, хотя дождь только что начался, и капли бьют ему прямо в лицо?