Мунбин Мур – Муж на неделю с правом пересдачи (страница 6)

Повисла пауза.

Алиса сжалась. Если Лев сейчас скажет что-то не то, если мать почует фальшь — контракт полетит к чертям, деньги потеряны, репутация уничтожена. И самое страшное — мать будет права. В том, что Алиса снова выбрала не того мужчину.

Но Лев не дрогнул.

— Хорошо, — сказал он, садясь напротив Светланы Петровны, на низкий пуфик, так чтобы смотреть ей в глаза снизу вверх — поза почтительная, почти детская. — Я расскажу. Не всё, но главное.

Он потер переносицу — жест усталости, который выглядел искренним.

— Мой отец бросил нас, когда мне было десять лет. Мать растила одна, работала на двух работах. Я вырос с мыслью, что мужчина в семье — это не тот, кто платит за квартиру. А тот, кто не уходит, когда тяжело. Поэтому я построил бизнес. Поэтому я вернулся в Россию. Поэтому я здесь, с Лисой. Потому что она тоже не умеет уходить, когда тяжело. Она просто делает вид, что не нуждается в помощи.

Алиса почувствовала, как глаза защипало.

*Это неправда*, сказала она себе. *Это часть контракта. Он актер. Он играет.*

Но мать не играла. Она слушала, и ее лицо менялось. Жесткие складки вокруг губ разглаживались.

— А где вы учились, Лев? — спросила она уже мягче.

— INSEAD. Во Франции. Но до этого окончил физмат в Новосибирске. Потом экономический факультет в Академии народного хозяйства. Могу показать дипломы, если хотите.

— Покажите, — не моргнув глазом, сказала мать.

Лев встал, подошел к дипломату, который до сих пор стоял у двери, вынул тонкую папку, подал матери.

Алиса затаила дыхание.

Светлана Петровна достала очки — массивные, в коричневой оправе — и принялась изучать документы. Листала медленно, как старую книгу. Проводила пальцем по печатям.

— Копии, — констатировала она.

— Копии, — согласился Лев. — Подлинники в сейфе в банке.

— Удобно.

— Жизнь такая.

Мать вернула папку, сняла очки.

— Знаете, Лев, — сказала она внезапно, — я ведь не дура. Я понимаю, что мужчины на сайтах знакомств иногда приукрашивают. Но вы пришли не с сайта знакомств. Вы пришли с улицы. В мою дочь. И я хочу одного: чтобы она была счастлива. Если вы сделаете ее счастливой — я приму вас, даже если вы окажетесь безработным фокусником из цирка. Если нет — я выцарапаю вам глаза этими дешевыми дипломами, поняли?

Алиса ахнула. Лев улыбнулся — впервые по-настоящему широко, открыто.

— Понял, Светлана Петровна. Вы мне нравитесь.

— Взаимно, — сухо ответила мать. — Ладно. Сейчас два часа ночи. Где я буду спать?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый как гиря.

В студии была одна кровать. Никакой раскладушки Лев так и не нашел. Диван был небольшим, старым, с просевшими пружинами и пятном от красного вина забытого года.

— Я могу на диване, — предложил Лев.

— Нет, — отрезала мать. — Вы с Лисой молодая пара. Не буду я вас разлучать. Я посплю на диване. Он вроде чистый.

— Мам, ты не выспишься, у тебя спина...

— Лиса, я просыпалась в пять утра тридцать лет, чтобы вести уроки в школе. Диван — не проблема. А вот то, что ты скрываешь от меня мужчину — проблема. Выспимся — поговорим завтра. Все. Без возражений.

Светлана Петровна взяла сумку, достала ночную рубашку — фланелевую, в цветочек — и ушла в ванную переодеваться. Через пять минут вернулась, укутанная в одеяло, которое Алиса достала из шкафа. Легла на диван, повернулась лицом к стене.

— Свет выключите, — буркнула она. — Утром разберемся.

***

Свет погас.

Алиса и Лев снова лежали в темноте на одной кровати, разделенные невидимой линией, которая сейчас казалась еще более хрупкой, чем час назад. Мать сопела в углу. Дождь за окном стих, и в тишине было слышно, как где-то далеко сигналит машина.

Лев лежал на спине, глядя в потолок.

— Ты псих, — прошептала Алиса, повернувшись к нему. — Откуда ты знал про имена? Матвей и София. Я никому не говорила.

— Твой инстаграм. Закрытый профиль. Но в 2014 году у тебя был открытый дневник в «Живом Журнале». Ты удалила все посты, но поисковые системы помнят фрагменты. Я нашел. «Когда у меня будут дети, я назову их Матвеем и Софией. Потому что это единственные имена, которые одинаково красиво звучат на русском и английском».

Алиса замерла.

— Ты копался в моем ЖЖ? Которому десять лет?

— Я готовился к встрече с твоей матерью. — В его голосе не было оправдания. Одна констатация. — Это моя работа. Знать больше, чем нужно. Быть на шаг впереди.

— Это не работа. Это вторжение.

— Это выживание, Алиса. Ты думаешь, я хочу, чтобы меня разоблачили на третий день? Чтобы твоя мать вызвала полицию или, хуже того, устроила скандал? Я забочусь о нас обоих.

— О нас? — переспросила она. — Нет никаких «нас». Это контракт. Семь дней. Потом ты исчезаешь.

Лев повернул голову. В темноте Алиса видела только блеск его глаз.

— Ты уверена, что захочешь, чтобы я исчез?

— Абсолютно.

— Хорошо. — Он отвернулся. — Спи. Завтра тяжелый день.

— Почему тяжелый?

— Потому что твоя мать объявила нам войну на выживание. Она не уедет, пока не убедится, что я подхожу. А чтобы убедиться, она будет нас проверять. Каждую минуту. Каждый взгляд. Каждое прикосновение.

Алиса не ответила. Она думала о том, что Лев прав. Мать никогда не верила на слово. Она всегда проверяла: оценки в школе, друзей, работу. Сейчас она будет проверять любовь.

Ложную любовь.

Ирония судьбы: Алиса заплатила полтора миллиона рублей, чтобы ее мать наконец была довольна. Но если мать поймет, что это спектакль, довольна она не будет. Она будет уничтожена.

Лев уснул. Его дыхание стало ровным, глубоким. Во сне он не казался ни хищником, ни манипулятором. Просто мужчина. Красивый. Уставший. Чужой.

Алиса смотрела на его профиль, освещенный слабым светом от уличных фонарей, и вдруг поняла одну вещь, от которой стало жарко между ног и холодно в груди одновременно.

Она не знала, чего боится больше: того, что мать разоблачит Льва, — или того, что Лев окажется настолько хорош, что ей не захочется его отпускать.

***

Утро началось с грохота кастрюль.

Светлана Петровна встала в семь, хотя Алиса умоляла её не шуметь. Но разве русскую мать остановишь, когда в холодильнике есть картошка, а в доме — потенциальный зять, которого нужно накормить до состояния комы?

— Лев, милый, — раздавался голос с кухни, — ты любишь драники? Или блины? Или яичницу с беконом? Или, может, омлет со шпинатом? У Лисы в морозилке шпинат был, я нашла.

— Мам, оставь человека в покое! — крикнула Алиса из ванной, где она наносила тональный крем дрожащими руками.

Но Лев уже сидел на табурете у барной стойки, заспанный, растрепанный, невероятно привлекательный в этом своем утреннем беспорядке. На нем была только пижамная футболка, которую он, видимо, нашел в шкафу Алисы, — мужская, большая, серая, с надписью «Настоящие мужчины не едят киноа». Откуда это у нее? Подарок бывшего Дениса, который специализировался на ироничных футболках вместо нормальных поступков.

— Драники, пожалуйста, — сказал Лев, потирая глаза. — И побольше сметаны.

— Свой человек! — обрадовалась мать и принялась тереть картошку на терке с такой скоростью, что картофельные брызги летели во все стороны.

Алиса вышла из ванной, уже одетая в джинсы и свитер, чувствуя себя лишней в собственной квартире. Мать командовала кухней. Лев сидел расслабленно, как кот, которому гладят живот. А ее место — где-то на обочине этого странного спектакля.