Мунбин Мур – Клуб мертвых проповедников (страница 3)

— Что за бред? — прошептал Андрей. — Я не священник.

Третий лист. Фотография. На ней была Марина. Она сидела в кафе, пила кофе, смеялась, и никто не знал, что снимают ее с расстояния десяти метров телеобъективом. На обратной стороне — надпись от руки, знакомым почерком — тем же, что писал «Искупление» на первом билете:

*«Ты не священник, Андрей. Но тем, кого ты любишь, не обязательно носить рясу, чтобы умереть. Следующая пятница — для отца Александра. Если хочешь его спасти — приходи на заседание сегодня. В полночь. Мы расскажем правила игры. Опоздаешь — первый билет уйдет к твоей напарнице. Приятного аппетита, детектив».*

Время на часах Андрея показывало 23:47.

До полуночи оставалось тринадцать минут.

Он рванул назад, к выходу, но стеклянная дверь не открывалась. И первая, дубовая, тоже. Он колотил в нее кулаками, пока костяшки не пошли кровью. Снаружи кто-то кричал — Марина, оперативники. Но голоса были далекими, как из-под воды.

— Откройте! — заорал Андрей.

И тогда из динамиков, скрытых в стенах, раздался голос. Спокойный, мужской, абсолютно безэмоциональный, как у синтезатора речи:

— Уважаемый майор. Вы в Клубе. Выход только после заседания. До начала двенадцать минут. Рекомендуем занять место за столом. Ваше кресло — третье слева. Вход для остальных членов будет открыт ровно в 23:59. Вы не поверите, кто придет. Но поверьте: они уже мертвы. И они ужасно голодны. Не по еде.

Свет в зале погас полностью, и в темноте Андрей услышал, как где-то за стеной — очень близко — заскрежетали петли. Открывалась та самая дверь, в которую он вошел. Открывалась снаружи. Кто-то входил в коридор.

Шаги. Тяжелые, неторопливые, со стуком деревянной трости об мрамор.

Один шаг. Второй. Третий.

Андрей выхватил табельный пистолет и прижался спиной к стене, наводя ствол в черноту.

— Не советую, — сказал голос из динамиков. — Ваши пули им не повредят. Они уже проверили.

И дверь в зал открылась.

На пороге стоял отец Михаил. Тот самый, распятый. Но на его рясе не было крови. Лицо — серое, как пепел, глаза — белые, без зрачков, но он смотрел прямо на Андрея, шевелил губами и тянул вперед руки, из которых вместо сквозных ран в небо смотрели две черные пустоты.

— Здравствуй, Андрей, — сказал мертвый священник. — Ты хотел узнать правду. Садись. Скоро начнется.

Позади него, в коридоре, послышались еще шаги. Еще кто-то приближался. Много кто-то.

Часы показали 23:56.

*Первое заседание Клуба мертвых проповедников объявляется открытым. Присутствие живых не гарантируется.*

Глава 3. Первое заседание

Пистолет в руке Андрея Вологжанцева был заряжен. Он проверил магазин ровно за час до того, как войти на Покровку, тринадцать, — четырнадцать патронов, один в стволе. Этого хватило бы, чтобы уложить трех здоровых мужчин, если стрелять на поражение. Но сейчас он смотрел на отца Михаила, который стоял в двух метрах, и понимал, что пули здесь бесполезны не потому, что тот призрак.

А потому, что этот человек — если это был человек — не боялся.

Отец Михаил выглядел точно так же, как на стройке двадцать часов назад. Та же ряса, те же седые волосы, слипшиеся от крови. Но кровь теперь была черной, засохшей, и сочилась из ран на ладонях не алой, а густой, дегтярной жижей. Глаза мертвого священника представляли собой две бельма — молочно-белые, без радужки и зрачка. Однако он смотрел. Не просто в сторону Андрея — прямо на него. И улыбался.

— Ты мертв, — сказал Андрей, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я видел твое тело в морге. Глеб Аркадьевич только что закончил вскрытие.

— Тело — да. — Голос отца Михаила звучал не из гортани — откуда-то из глубины грудной клетки, как будто его легкие наполнились песком. — А я — не тело. Я — послание. Садись, Андрей. И убери пушку. Ты же майор, а не хулиган с Павелецкого вокзала.

Сзади послышалось шарканье. Еще несколько фигур в черных рясах вошли в зал. Они двигались неторопливо, с достоинством, и их лица скрывали капюшоны. Андрей насчитал четырнадцать человек — включая того, кто назвался отцом Михаилом. Четырнадцать? Но стульев за столом было тринадцать. Место Андрея — третье слева — оставалось пустым. Значит, двенадцать «мертвых» и один ведущий? Или тринадцать членов клуба и один живой свидетель?

— Прошу, — отец Михаил сделал жест рукой, и из его раны брызнула черная жидкость, упав на мраморный пол с влажным шлепком. — Заседание не начнется, пока вы не сядете.

Андрей поколебался секунду. В ушах звенело от тишины. Снаружи, за толстыми стенами, должно быть, Марина уже срывала голос, вызывая подкрепление, но здесь, внутри, время текло иначе. Он убрал пистолет в кобуру под мышкой — не потому что испугался, а потому что понял: эта игра требует других правил. Прежде чем стрелять, надо понять, в кого стрелять.

Он сел на указанное место. Кожа кресла была холодной, как трупная. Стол — черный мрамор, в котором отражались тусклые красные лампы. На столе перед каждым стулом лежал закрытый конверт с номером. Конверт Андрея был открыт — в нем лежал тот самый список из пятнадцати имен, который он уже видел. Первое — отец Михаил — перечеркнуто. Второе — отец Александр. Напротив него стояла дата: следующая пятница. И маленькая приписка: *«Все грехи имеют цену. Грех отца Александра — молчание. Он знал и не сказал. Наказание — язык»*.

Язык. Андрей почувствовал, как во рту пересохло. Они собирались вырезать язык живому человеку.

— Вы прочли? — спросил голос из динамиков. Тот же синтезированный, без интонации. — Хорошо. Тогда начнем.

Свет в зале изменился — красные лампы погасли, и пространство над столом озарилось голубоватым мерцанием, как от проектора. В воздухе повисла трехмерная голограмма — не что-то фантастическое, а обычная презентация, считываемая с потолочного проектора. На ней было лицо отца Михаила, живое, счастливое, улыбающееся на фоне золотых куполов.

— Отец Михаил Зайцев, — начал голос. — Настоятель храма Святителя Николая в Хамовниках. Пять лет назад он получил разрешение на строительство приходского дома на месте исторической усадьбы. Усадьба была памятником архитектуры, но отец Михаил лично подписал разрешение на снос. За взятку в размере полумиллиона долларов, которые пошли на ремонт его личной квартиры в центре Москвы.

Голограмма сменилась: чертежи, банковские выписки, фотографии особняка, превращенного в щебень. Андрей невольно подался вперед. Это было убедительно. В выписках фигурировали счета на Каймановых островах, переводы на имя некой «Корпорации Святая София», которая была оформлена на жену отца Михаила.

— Но это не все, — продолжил голос. — Два года назад в приходе случилось отравление святой водой. Шесть человек, включая троих детей, попали в реанимацию. Расследование замяли. Отец Михаил заплатил экспертам, чтобы те признали — это старая ржавая труба. Но причина была в том, что он сливал в водопроводную систему храма химикаты со стройки, чтобы сэкономить на вывозе. Дети до сих пор болеют. Один мальчик ослеп.

В зале повисла тишина. Андрей посмотрел на «отца Михаила», сидящего напротив. Мертвые глаза смотрели в никуда, но уголки губ дрогнули — то ли боль, то ли стыд.

— Вы хотите сказать, — медленно произнес Андрей, — что это не убийство? Это казнь?

— Именно, — ответил голос. — Клуб мертвых проповедников был создан, чтобы вершить правосудие здесь, на земле. Ибо земные суды слепы, а церковные — продажны. Каждую пятницу мы казним одного священника, который предал свою веру. В казни есть смысл — она отражает грех. Отец Михаил украл историю, разрушил красоту, отравил воду. Его распяли на стройке — там, где он строил свой дворец на костях.

— Это противозаконно, — Андрей встал, упершись кулаками в стол. — Я майор полиции. Я обязан вас арестовать. Вы — банда убийц, какими бы благими намерениями ни прикрывались.

— Арестовать? — Голос почти рассмеялся, но смех был механическим, металлическим. — Кого, Андрей? Посмотри вокруг.

Все двенадцать фигур в капюшонах одновременно подняли головы. Андрей вгляделся в каждое лицо — и кровь отхлынула от его лица.

Первый — отец Михаил, точнее, тот, кто его изображал. Под капюшоном скрывался совершенно другой человек. Высокий, лысый, с глубокими оспинами на щеках. Его глаза были нормальными, живыми, но он старательно имитировал бельма с помощью контактных линз. Кровь на рясе была бутафорской — вблизи стало видно, что это смесь глицерина и красного пищевого красителя. Раны на руках — силиконовые накладки с имитацией сквозных отверстий.

— Ты не отец Михаил, — выдохнул Андрей.

— Нет, — ответил лысый собственным голосом — низким, хриплым. — Я — бывший священник. Отец Игнатий. Меня расстригли за пьянство. Но я знаю каждого из этих... — он кивнул на пустые стулья, — каждого из тех, кто носит сан и продает Бога. Отец Михаил был подонком. Ему самое место — на лесах. А мы — судьи.

Остальные фигуры тоже сбросили капюшоны. Андрей увидел лица: мужчины и женщины, разные возрасты, но всех объединяло одно — бывшие. Бывшие священники, бывшие монахини, бывшие сотрудники патриархии, уволенные за различные проступки. В глазах каждого горел фанатичный огонь, который страшен тем, что не гаснет даже при столкновении с фактами.

— Вы безумцы, — сказал Андрей. — Даже если отец Михаил был виновен, вы не имели права. А следующий? Отец Александр? В чем его грех?