Мунбин Мур – Клуб мертвых проповедников (страница 2)

Глава 2. Покровка, 13. Цоколь

Они не пошли в полночь.

Вологжанцев был профессионалом, пусть и не самым старым, но уже достаточно циничным, чтобы не лезть в ловушку с открытыми глазами. Восемь часов утра пятницы он провел в морге, наблюдая, как патологоанатом со скучающим лицом извлекает скобы из плеч отца Михаила. Каждый металлический хруст отдавался в зубах.

— Удивительно чистая работа, — сказал эксперт, чье имя было Глеб Аркадьевич, а прозвище «Потрошитель» — за любовь к детализации. — Ни одного лишнего движения. Скобы вогнаны под прямым углом, с одинаковым усилием. Убийца — мужчина, физически сильный, возможно, имеющий медицинское или... инженерное образование. Или просто плотник.

— Плотник? — переспросила Марина, которая стояла у двери, стараясь не смотреть на вскрытый череп. — Почему плотник?

— Потому что это идеальные строительные скобы. Обычно ими крепят балки к стойкам. Видите насечки на концах? — Глеб Аркадьевич поднес одну скобу к свету. — Они вкручивались, а не забивались. Вкручивались медленно, сантиметр за сантиметром. Он не торопился. Он *наслаждался*.

Андрей почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Не от вида — от мысли. Человек, который по миллиметру вгоняет железо в живую плоть, слышит каждый треск сухожилий, каждое сдавленное мычание жертвы. И не останавливается.

— Еще что-нибудь? — спросил он, сглатывая.

— Да. Вот это. — Потрошитель пинцетом извлек из-под ногтя убитого крошечный комочек. — Воск. Красный. Церковный воск. Судя по составу, с примесью ладана. У отца Михаила были чистые руки, но под ногтем левой руки — этот воск. Он держал свечу. Не свою. Чужую. Кто-то дал ему свечу перед смертью, и он сжал ее так сильно, что воск залез под ноготь.

— Последнее причастие? — неуверенно предположила Марина.

— Атеист не стал бы так сжимать свечу, — ответил Андрей. — Верующий — да. Отец Михаил мог молиться в последние минуты. Или его заставили молиться.

Он взглянул на часы. 11:40. До полуночи оставалось двенадцать с лишним часов. Половина из них уйдет на формальности: рапорты, звонки, бессмысленные допросы вдовы, которая рыдала так, что стены дрожали, и детей, которые молчали, как рыбы. Андрей ненавидел этот этап. Он всегда знал, что настоящая работа начинается там, где кончаются протоколы.

— Мы идем на Покровку в полночь, — сказал он, когда они вышли на улицу. Морозный воздух ударил в лицо. — Но не с пустыми руками. Вызови группу захвата. Пусть перекроют квартал за час до нашего прихода. И найди мне историю этого здания.

Марина набрала номер, а Андрей достал свой билет — тот самый, что упал в кровь. Он высох, но на нем осталось бурое пятно, идеально круглое, как печать. Номер 0002, его имя, напечатанное типографским способом. Убийца знал, как его зовут. Знал, где он работает. Знал, что он будет на месте преступления. Возможно, даже знал, что он сунет руку в карман именно в тот момент.

— Камеры наружного наблюдения на прилегающих улицах? — спросил Андрей, когда Марина закончила разговор.

— Пусто. Тот, кто приходил, знал маршруты патрулей. Но есть кое-что странное. — Она открыла планшет. — Я попросила прогнать записи за последние три дня с камеры на Садовом кольце, которая смотрит на съезд к Покровке. И знаешь что? Одна и та же машина появлялась в этом районе каждый день в 3:15 ночи. «Тойота Камри», черная, номера нечитаемые — то ли запачканы, то ли под пленкой.

— Владелец?

— Оформлена на фирму-однодневку. Зарегистрирована три месяца назад на подставное лицо. Но координаты регистрации... — она запнулась. — Это адрес монастыря. Свято-Данилова.

Монастырь. Андрей почувствовал, как ледяная игла вошла под лопатку. Не физическая — ментальная. Священника убивают в позе распятого. Билет ведет в клуб мертвых проповедников. Машина зарегистрирована на монастырь. Слишком много совпадений для одного дела.

— Что по второму билету? — спросил он. — Тому, что был у меня в кармане? Отпечатки?

— Только твои. И частично — кровь отца Михаила. Ни чужих ДНК, ни волокон. Бумага — высококачественный картон, производится только одной фабрикой в Санкт-Петербурге, но они делают сотни тысяч таких бланков для всяких мероприятий. Тираж не отследить. Но шрифт... — Марина увеличила изображение на планшете. — Шрифт старый, ручной работы. Такие используют только эксклюзивные типографии для заказных приглашений на свадьбы или презентации. Я уже обзвонила полгорода. Одна типография в Замоскворечье узнала заказ. Сделан три недели назад. Клиент — мужчина, голос — не запомнили. Оплата наличными. Забрал лично тысячу билетов. Тысячу, Андрей!

— Тысячу билетов? — он присвистнул. — Это не серийный убийца. Это целая организация. Или очень богатый и очень больной человек.

Они сели в машину и поехали на Покровку. Днем это была обычная московская улица — сталинские дома вперемешку с новостройками, вечные пробки, оранжевые жилеты дорожных рабочих. Тринадцатый дом оказался серым, почти черным кирпичным зданием конца XIX века, с заколоченными окнами и облупившейся лепниной. Строение 4 пряталось во дворе-колодце, куда не проникал солнечный свет даже в полдень.

— Здесь когда-то был ночлежный дом, — сказала Марина, сверяясь с архивными выписками. — Потом — склад. Потом — ничего. Полгода назад здание выкупила некая «Корпорация Мементо». Офшор. Генеральный директор — гражданин Кипра. Никакой деятельности по адресу не зарегистрировано.

— Мементо? — переспросил Андрей. — «Помни» по-латыни. «Помни о смерти». Memento mori.

Цокольный этаж находился на три ступени ниже уровня земли. Дверь — массивная, дубовая, обитая черным железом. Без таблички. Без глазка. Без ручки снаружи. Только крошечная замочная скважина, в которую не то что палец — лезвие не пролезет.

— Ломом не возьмешь, — прокомментировал подошедший сапер, которого прихватили на всякий случай. — Тут броневая сталь внутри. Надо взрывать.

— Не надо взрывать, — резко сказал Андрей. — У нас есть ключ.

Он достал свой билет. И, повинуясь внезапному импульсу, приложил его к едва заметной щели между дверью и косяком. Билет вошел в щель как в прорезь карточки в турникете. Где-то глубоко внутри механизма щелкнуло, лязгнуло, и дверь медленно, со скрежетом, поползла внутрь.

— Это замок считывает бумагу? — изумился сапер. — Не может быть.

— Может, — ответил Андрей. — Оптический датчик, встроенный в косяк. Билет имеет уникальную голограмму или рисунок, невидимый глазу. Только тогда дверь открывается. Это не квартира. Это бункер.

За дверью была темнота. Никакого запаха затхлости, никакой пыли. Тянуло холодом и… ладаном. Тем самым сладковатым, приторным, от которого у следователя всегда начинала кружиться голова.

— Освещение, — скомандовал он.

Два оперативника включили мощные фонари. Лучи упали на короткий коридор, стены которого были обиты черным бархатом. В конце коридора виднелся еще одна дверь — на этот раз стеклянная, матовая, с надписью белой краской: **«Перед входом проверьте свой пульс. Живым вход запрещен»**.

— Это уже не смешно, — прошептал кто-то сзади.

— Оставайтесь здесь, — сказал Андрей. — Дальше я один.

— Исключено, — Марина схватила его за рукав. — Ты что, идиот? Там может быть засада.

— Если там засада, то зачем им было давать мне билет? Они хотят, чтобы я вошел. Один. Это условие. — Он показал на надпись. — «Живым вход запрещен». Возможно, они проверят количество людей через датчики. Я иду один. Ты прикроешь снаружи. Если через пятнадцать минут не выйду и не позвоню — ломайте дверь любым способом, хоть танком. Ясно?

Марина стиснула зубы так, что на скулах выступили желваки, но кивнула.

Андрей шагнул в коридор. Как только он переступил порог, дверь за ним захлопнулась автоматически. Свет в коридоре загорелся сам — тусклые красные лампы, как в фотолаборатории. Билет в его руке вдруг стал теплым — там, внутри, была залитая в картон микросхема? Или что-то другое, более зловещее?

Вторая дверь, стеклянная, при его приближении открылась без звука. За ней оказался большой зал — метров сорок квадратных, без окон. Стены — голый бетон, но пол — черный мрамор, отполированный до зеркального блеска. В центре стоял длинный стол, накрытый черной скатертью, а на столе — тринадцать стульев. Только три стула были отодвинуты. Остальные стояли вплотную к столу, как будто их никто никогда не трогал.

На дальней стене висело огромное панно — распятие, но не каноническое. Тело Христа было заменено на фотографию отца Михаила, распятого на стройке. Снимок был профессиональный, в багетной рамке. Под ним — подпись: *«Первый проповедник. Почетный член клуба. Принят 25 октября»* — это была вчерашняя дата.

Андрей медленно подошел к столу. На скатерти лежала папка из черной кожи. Он открыл ее. Внутри — три листа.

Первый лист: список имен. Священники. Пятнадцать имен. Первое — отец Михаил, перечеркнуто красным. Второе — отец Александр, еще не перечеркнуто. Третье — отец Георгий. И так до пятнадцатого. Напротив каждого имени стояла дата — все пятницы, одна за другой, до Рождества.

Второй лист: приглашение. «Уважаемый майор Вологжанцев! Вы приглашены на первое заседание Клуба мертвых проповедников в качестве свидетеля. Отказ не принимается. Если вы не придете — вы станете пятнадцатым. Ваше имя уже внесено в список вместо выбывшего отца Михаила».