Мунбин Мур – Клуб мертвых проповедников (страница 4)

— Грех молчания, — ответила женщина с правой стороны — бывшая игуменья с жестким, как наждак, лицом. — Он знал о том, что один из его дьяконов насиловал приютских детей. Знал — и молчал. Десять лет. Один ребенок покончил с собой. Отец Александр исповедовал убийцу и отпустил ему грехи. Просто так. За пожертвование на новый иконостас.

Андрей почувствовал тошноту. Не от жестокости — от понимания, что эти люди действительно верят в свою правоту. И что, возможно, в их словах есть доля... нет. Нет. Правосудие не может быть самосудом. Даже если правы.

— Вы не сможете убить отца Александра, — сказал он твердо. — Я поставлю его под круглосуточную охрану.

— Поставишь? — Голос из динамиков стал почти ласковым. — Посмотри на свой билет, Андрей. На обороте.

Он вынул билет из кармана. На обороте, там, где раньше было напечатано приглашение, появился новый текст. Чернила были свежими, еще не высохшими, хотя билет не покидал его внутреннего кармана с момента входа в клуб:

*«Если ты предупредишь отца Александра или поставишь охрану — твоя напарница умрет первой. Не следующей пятницей, а завтра. Мы не шутим. У нас есть люди в полиции. У нас есть люди везде. Тысяча билетов — тысяча глаз, Андрей. Выбирай : или священник, который покрывал педофила, или Марина, которая просто пьет кофе в кафе у метро „Кропоткинская“ каждое утро в 8:15″».

Андрей сжал билет так, что картон хрустнул. Марина. Она действительно ходила в то кафе. Каждое утро, даже в выходные. Она говорила, что там лучший капучино в Москве. И он сам иногда составлял ей компанию.

— Что вам нужно? — спросил он, не поднимая головы. — Зачем вы меня сюда привели? Чтобы похвастаться?

— Нет, — ответил голос. — Ты — свидетель. Ты будешь фиксировать каждую нашу казнь. Ты будешь знать всё — имена, грехи, даты. И ты будешь молчать. Потому что если ты не замолчишь — погибнет Марина. Если ты попытаешься нас найти — погибнет ее семья. Если ты просто подумаешь о предательстве — погибнешь сам. Ты — наш козырь. Честный мент, который закрывает глаза на правосудие. В этом городе нет ни одного честного мента. Но ты будешь. Ты будешь живым доказательством того, что мы существуем. И что нас нельзя остановить.

— А если я откажусь?

— Тогда ты станешь пятнадцатым. — Отец Игнатий улыбнулся, обнажив гнилые зубы. — В списке было пятнадцать священников. Но мы сократили список до четырнадцати. Пятнадцатое место — для тебя, Андрей. Если ты не согласишься быть нашим свидетелем, мы убьем тебя в последнюю пятницу. И твое тело будет висеть в центре Москвы с табличкой: «Следователь, который не умел слушать».

Андрей поднял глаза. Он посмотрел на каждого из этих двенадцати бывших служителей церкви, на их фанатичные лица, на их уверенность в собственной святости. И вдруг он понял одну вещь, которая была страшнее любого приговора.

Они не лгали. Они действительно верили, что творят богоугодное дело. Таких не переубедить, не запугать, не купить. Их можно только убить — или присоединиться к ним.

— У вас есть неделя, Андрей, — сказал голос из динамиков. — До следующей пятницы. Подумайте. А пока — посмотрите на дверь.

Свет включился полностью. Дверь в зал была открыта, и за ней, в коридоре, стояла Марина. Она была бледна, ее руки были связаны пластиковыми стяжками, а на шее висел билет с номером 0003. Рядом с ней, закрывая ей рот ладонью, стоял человек в черной рясе — высокий, широкоплечий, с нашивкой на рукаве: золотая чаша с огнем.

— Марина! — Андрей рванулся вперед, но ноги его не слушались. Он вдруг понял, что не может встать со стула. Что-то держало его — невидимые ремни, или электроимпульсы, или просто страх, парализовавший мышцы.

— Не волнуйся, — сказал голос. — С ней все будет хорошо. Пока ты будешь вести себя хорошо. Мы просто забрали ее, когда ты ушел в зал. Этот вход был только для одного. Но выход — для всех. Проводите майора до улицы.

«Отец Игнатий» подошел к Андрею, расстегнул невидимые крепления под креслом — магниты, вшитые в обивку — и помог ему подняться.

— Иди, Андрей, — прошептал бывший священник. — У тебя есть семь дней. Спаси отца Александра, если сможешь. Но помни: ты не можешь его спасти, не пожертвовав Мариной. Выбирай. Это и есть клуб. Мы не убиваем просто так. Мы даем выбор. Всегда.

Андрея вытолкнули в коридор. Дверь за ним захлопнулась. Марина исчезла — ее увели в другую сторону, в глубь цокольного этажа, где были другие комнаты, о существовании которых он даже не догадывался.

Он выбежал на улицу. Оперативники окружили его, засыпали вопросами. Дышать было нечем. Ноги сами понесли его к машине, но он упал на колени прямо посреди двора, на грязный асфальт, и закричал — не слова, а просто хрип, крик, от которого завяли бы розы.

Когда он поднял голову, часы на его запястье показывали 00:15.

Пятница кончилась. Началась суббота.

И в этот момент его телефон завибрировал. СМС от Марины: *«Андрей, я дома. Не ищи меня пару дней. Я в порядке. Они сказали, что мне нельзя с тобой разговаривать до следующей пятницы. Прости. Они знают про твою дочь. У тебя же нет дочери, Андрей? Они сказали, что если ты сделаешь глупость, то твоя дочь умрет. Но у тебя нет дочери. Откуда они это знают?»*

Андрей уставился на экран. У него не было дочери. Но у его сестры, которая жила в Рязани, была дочь. Алиса. Семь лет. Он не видел ее три года. Никто на работе об этом не знал. Никто, кроме...

Кроме того, кто читал его личное дело. Кто имел доступ к архивам МВД. Кто был выше, чем он думал.

Он поднял глаза на здание Покровки, 13. Все окна были черны, глухи, заколочены. Дверь в цокольный этаж выглядела обычной, старой, запертой на ржавый замок. Никаких следов того, что там, под землей, двенадцать фанатиков только что устроили суд над живым городом.

И тогда Андрей понял: эта игра уже началась. И он в ней — не следователь. Он — пешка. Но пешки иногда становятся ферзями.

Он сделал единственное, что мог сделать в эту минуту. Он набрал номер отца Александра — того самого, следующего в списке. Трубку не взяли. Он набрал еще раз, еще. Тишина.

А потом на другом конце провода кто-то ответил. Только это был не отец Александр. Голос, знакомый, синтезированный, тот же, что звучал в динамиках:

— Доброй ночи, майор. Отец Александр уже дал показания. О себе. Не волнуйтесь, он жив. Пока. Но его билет уже отпечатан — номер 0004. Следующая пятница. Приходите, если хотите посмотреть, как грешник молчит, когда ему вырезают язык. Ах да — и передайте привет Алисе. Она очень любит мороженое. Ванильное. Мы знаем, какое.

Связь оборвалась.

В руке Андрея остался только мокрый от крови билет номер 0002 — и понимание, что до следующей пятницы осталось шесть дней, двадцать три часа и сорок пять минут.

*Суббота. Отсчет пошел. И первая жертва среди живых еще не выбрала, кем войти в клуб — палачом или экспонатом.*

Глава 4. Рязанский экспресс

Суббота, 5:47 утра. Андрей Вологжанцев сидел на скамейке у Павелецкого вокзала и смотрел, как дворники сметают первый снег, который не таял. Новый билет — тот, что был в его кармане с номером 0002 — он сжег зажигалкой в машине. Пепел выбросил в урну. Но от этого не стало легче. В голове пульсировала одна мысль: *Алиса. Ванильное мороженое.*

У него действительно не было дочери. Но была племянница — Алиса, семь лет, дочь его старшей сестры Веры, которая жила в Рязани. Андрей не видел девочку три года — с тех пор, как поссорился с Верой из-за ее мужа, который оказался финансовым мошенником. Сестра защищала мужа, Андрей назвал его подонком, Вера хлопнула дверью. С тех пор — редкие смс на дни рождения. Никто на работе об этой семейной драме не знал. Конверт с личным делом лежал в сейфе начальника управления. В электронной базе данных родственники указываются только по желанию сотрудника. Андрей не указывал.

Значит, доступ к архивам был не просто у хакеров. Кто-то из своих открыл им дверь.

Он достал телефон. Три пропущенных от Марины — она звонила в 3:20, 4:15 и 5:00. Последнее сообщение: *«Я в безопасности. Не ищи меня. Они сказали, что каждую минуту, которую ты посвящаешь поиску клуба, отнимают от жизни Алисы. Поверь, я видела их лабораторию. У них есть возможность. Просто жди пятницы»*.

Лаборатория. Андрей зацепился за это слово. Не «алтарь», не «молельня», а лаборатория. Значит, за всей этой религиозной эстетикой стояла вполне себе научно-техническая база. Оптические датчики в дверях, магнитные крепления в креслах, синтезированный голос, знание расписания Марины в кафе. Клуб финансировался не бедными фанатиками. За ними стояли деньги. Большие деньги.

Он набрал номер сестры. Длинные гудки. Сброс. Еще раз — сброс. Третий раз — наконец, заспанный, испуганный голос:

— Андрей? Ты чего в шесть утра? Что случилось?

— Вера, слушай внимательно, — он говорил тихо, но жестко, как на допросе. — Ты сейчас берешь Алису и уезжаешь. К маме в Тверь. Или к подруге в деревню. Куда угодно, но подальше от Рязани. И никому не говори, куда едешь. Даже мне.

— Ты с ума сошел? У Алисы завтра утренник в школе. Она стихи учила. И потом, у нас ремонт, муж в командировке...

— Забудь про утренник. — Андрей почувствовал, как его ладонь, сжимающая телефон, покрывается потом. — Ты слышала про убийство священника вчера?