Мунбин Мур – Инструкция по оживлению драконов (страница 3)

Не решаясь больше раздумывать, он свернул вниз, в холодную пасть туннеля.

Спуск оказался крутым и опасным. Ступени были стерты временем и скользкие от конденсата. Света не было вовсе, и Лоркан двигался на ощупь, прижимаясь плечом к шершавой стене. Он потерял счет времени. Возможно, прошло полчаса, возможно, целая вечность. Единственным ориентиром был все усиливающийся шум – глухой, низкий гул, словно где-то внизу дышало гигантское существо. И запах сменился: теперь пахло озоном, железом и… статичностью, словно воздух перед грозой, который застыл на тысячи лет.

Наконец туннель вывел его на узкую каменную галерею, нависавшую над головокружительной пропастью. Лоркан ахнул, прижавшись к стене. Перед ним открывался колоссальный подземный каньон. Его противоположную стену не было видно – ее скрывала непроглядная тьма. А внизу, на дне пропасти, текла река. Но не из воды. Из света. Медленная, величественная, мерцающая тысячами тусклых серебристых искр, она извивалась в глубине, словно жидкое светило, заточенное в каменные тиски. От нее исходил тот самый призрачный свет и гул – песня текущего времени, запертого под землей. Это была Лепестковая река, или Река Забвенных Воспоминаний, о которой Лоркан слышал лишь в сказках няни. Говорили, что она собирает отблески утраченных мгновений и уносит их в небытие.

Галерея шла вдоль пропасти. Идя по ней, Лоркан чувствовал, как странная усталость охватывает его разум. Всплывали обрывки воспоминаний, не его собственных: детский смех в незнакомом дворе, вкус несуществующего фрукта, боль от раны, которой у него никогда не было. Река воровала настоящее, подменяя его эхом чужих прошлых жизней.

Он заставил себя идти, упираясь взглядом в камень под ногами, стараясь не смотреть в гипнотизирующую бездну. Фолиант тянул его руки к земле. Вдруг яйцо снова подалось, и теплый импульс заставил его поднять голову.

Впереди, там, где галерея, казалось, обрывалась, в самой скале зиял проем. Не природный, а тщательно обработанный, в форме заостренной арки. Над ним виднелась потускневшая от времени мозаика, выложенная из темных камней и мерцающих осколков того же вещества, что текло внизу. На мозаике был изображен дракон, но не летящий в огне и ярости, а свернувшийся кольцом, кусающий собственный хвост. Его глаз был выполнен из единственного крупного осколка светящейся породы и смотрел прямо на Лоркана с бездонной, древней печалью. Вокруг, по краям арки, шла надпись на том же витиеватом языке, что и в книге.

Подойдя ближе, Лоркан почувствовал, как кристалл памяти у его груди вспыхнул жарко, почти обжигая. Он вытащил его. Камень пульсировал мягким синим светом, синхронно с мерцанием реки внизу. Безотчетно, повинуясь внутреннему порыву, Лоркан поднес кристалл к надписи над аркой.

Буквы, одна за другой, начали светиться тем же синим светом. Они не складывались в понятные слова – его разум не был готов к их расшифровке, – но смысл, чистый и невербальный, проник в его сознание, как вода в песок: **«Привратник спит. Ключом служит потеря. Чтобы войти, отдай то, что никогда не вернешь: миг до того, как все изменилось».**

Лоркан замер в недоумении. Что это значит? Он потянулся рукой к проему, но на расстоянии ладони воздух загустел, стал упругим и холодным, как лед. Проход был запечатан невидимой силой.

«Отдай миг до того, как все изменилось».

Он закрыл глаза, отчаянно пытаясь понять. И перед внутренним взором, яснее всего на свете, встал тот последний, безмятежный миг. Он стоял на пороге их старого дома в предгорьях Амберленда. Запах хлеба, который пекла мать. Голос отца, напевающего что-то из кузницы. Лучи заходящего солнца, которые ложились на деревянные ступеньки, теплые под босыми ногами. Чувство абсолютной, нерушимой безопасности. Миг до того, как на горизонте показались черные дымные столбы. До первых криков. До того, как отец, бледный, втолкнул ему в руки сверток с яйцом и сказал бежать, не оглядываясь. До того, как мир раскололся на «до» и «после».

Это воспоминание было его святыней, последним прибежищем в ночах, наполненных кошмарами. Отдать его? Пустить по этой реке забвения?

Сердце сжалось от боли. Но он вспомнил глаза Элиаса в последнюю секунду – решительные, пожертвовавшие всем. Вспомнил тепло яйца у своей груди, его тихий зов. Вспомнил отца. Он не бежал, чтобы просто спасти свою жизнь. Он бежал, чтобы дать шанс чему-то большему.

Со слезами на глазах, но с твердым намерением, Лоркан сосредоточился на том солнечном мгновении. Он вытащил его из глубин памяти, представил в деталях: каждую щепку на ступеньке, каждую ноту в отцовском напеве, каждый лучик света. А потом… отпустил. Мысленно разжал пальцы и позволил образу уплыть, раствориться, утечь в сияющую бездну.

Он почувствовал, как что-то внутри оборвалось. Теплый, живой уголок его души потух, стал плоским, как страница из чужой книги. На его месте осталась только пустота и леденящее знание утраты. Он больше никогда не вспомнит тот миг с такой же сокровенной остротой. Он отдал его.

Раздался тихий, мелодичный звон, словно треснул хрустальный колокольчик. Невидимая преграда в проеме исчезла, и воздух снова задвигался, потянув из глубины прохладным, сухим ветерком, пахнущим пылью и звездами. Мозаичный дракон на арке вздохнул – свет в его глазу вспыхнул ярче на мгновение и погас.

Лоркан, чувствуя себя опустошенным, переступил порог.

Он оказался в круглом зале, гораздо меньшем, чем Беззвучные Своды, но от этого не менее впечатляющем. Стены здесь были отполированы до зеркального блеска и отражали его самого – испуганного, запачканного, с огромной книгой в руках – в бесконечных повторениях, уходящих в иллюзорную даль. В центре зала на низком пьедестале лежал один-единственный предмет: каменный диск толщиной в ладонь и диаметром с колесо телеги. На его поверхность были нанесены концентрические круги, испещренные теми же непонятными символами, и семь сложных фигур из вставленного металла, похожих на стрелки или указатели.

Это была не карта. Это было нечто иное.

Как только Лоркан сделал шаг к диску, стены-зеркала ожили. В них пошли волны, и отражения изменились. Теперь в них был не он, а призрачные, полупрозрачные образы. Он увидел летящих существ из плоти пламени и тени, огромные крылья, закрывающие небосклоны городов из белого мрамора. Услышал рев, от которого дрожала земля, и песнь, от которой на глазах наворачивались слезы. Драконы. Каждое зеркало показывало своего, хранило его уникальный, сияющий образ.

Он подошел к диску. Кристалл памяти на его груди пылал теперь ровным, сильным светом. Лоркан осторожно положил фолиант на пол и прикоснулся пальцами к холодной поверхности камня.

Зал взорвался светом и звуком.

Визуальный шквал обрушился на него. Он не видел, а *ощущал* ландшафты: бескрайние степи, где травы пели под крыльями ветров, огненные бездны вулканов, служившие колыбелями, ледяные пустыни, где время замирало в бриллиантовых кристаллах. Он почувствовал вкус высоких слоев атмосферы на несуществующем языке, боль от потери сородича, радость первого полета птенца. Это была память не человека, а вида. Расовая память драконов, влитая в этот камень – Хранилище Отголосков.

И сквозь этот хаос воспоминаний пробилась одна четкая, ясная мыслеформа, обращенная прямо к нему: **«Носитель Последнего Яйца. Ты заплатил вступительную цену. Путь открыт. Но знай: Башня Хроноса не место. Она – существо. И она ждет не ключа, а правильного вопроса. Найди Того, Кто Помнит, не во внешнем мире, а в сонме этих теней. Один из этих отголосков – не память о драконе. Он – память дракона о чем-то ином. Он – Тот, Кто Помнит. Спроси его. Но будь осторожен: его ответ сотрет тебя из настоящего, чтобы вписать в прошлое, откуда только и можно достичь Башни».**

Голос (если это можно было назвать голосом) умолк. Свет угас. Зеркала снова стали просто зеркалами, показывая его бледное, потрясенное лицо. Лоркан тяжело дышал, его разум был переполнен чужими жизнями. Он упал на колени перед диском, пытаясь осмыслить сказанное. Ему нужно было не искать кого-то в огромном внешнем мире. Ему нужно было найти правильный отголосок здесь, среди тысяч. И задать вопрос. А затем… стереться из настоящего. Что это значило? Он умрет? Исчезнет?

Страх сковал его. Он был не героем. Он был мальчишкой, который хотел, чтобы все это кончилось. Чтобы он мог вернуться к своему дому, к тому теплому порогу… которого больше не существовало даже в его памяти.

Тогда яйцо дрогнуло снова. И на этот раз не просто импульсом. Изнутри, сквозь скорлупу, пробился луч света. Не яркий, а мягкий, золотисто-жемчужный. Он вырвался наружу и уперся в одно из зеркал на стене – не в то, что прямо напротив, а в одно из боковых, показывавшее не величественного змея, а небольшого, изящного дракончика цвета зимнего неба, сидевшего на скале и смотрящего не в небо, а… вниз, на свои лапы, в которых он держал какой-то мелкий, сложный предмет, похожий на механизм из шестеренок и прожилок света.

Отголосок этого дракона был тише других. В нем не было мощи полета или ярости битвы. В нем была глубокая, сосредоточенная печаль и бесконечное, пронзительное любопытство. Любопытство не к звездам, а к тому, как устроена песчинка. Не к сражениям, а к тому, как шелестит время, проходя сквозь крыло бабочки.