Мунбин Мур – Горький шоколад (страница 5)

Я иду по коридору, и сердце колотится где-то в горле. Полумрак, мягкий ковролин, на стенах — чёрно-белые фотографии городов. Архитектура. Мосты, небоскрёбы, старые улочки. И среди них — одна, которая заставляет меня остановиться.

На ней — наш университет. Корпус филологического факультета, где мы учились. Та самая пожарная лестница, где мы курили и говорили о жизни.

Он держит это в своём офисе. Девятнадцать лет спустя.

Вторая дверь. Я стучу, и из-за неё раздаётся:

— Войдите.

Голос низкий, спокойный. Такой же, как вчера на балконе — уверенный, не терпящий возражений.

Я открываю дверь и вхожу.

Кабинет Дамира — это пространство, которое заставляет забыть, где ты находишься. Огромные панорамные окна, вид на весь город, стены из некрашеного бетона, пол из тёмного дерева. Вместо обычного стола — длинная столешница из массива дуба, на ней только ноутбук и стакан с водой. В углу — диван, покрытый пледом из натуральной шерсти. И запах — кофе, кедр, что-то дымное.

Он сидит в кресле у окна, повернувшись ко мне вполоборота. На нём тёмно-серая водолазка, чёрные брюки, волосы не зачёсаны назад, как вчера, а падают на лоб. Без пальто, без галстука — домашний, доступный, от этого ещё более опасный.

— Здравствуй, Алина. — Он не встаёт, но указывает на кресло напротив. — Я знал, что ты придёшь. Вопрос только — когда. Ты выбрала утро. Это хороший знак.

— Какой же это знак? — сажусь, чувствуя, как кресло обволакивает мою спину. Мягкое, тёплое, почти интимное. — Я просто хотела… поговорить.

— О чём?

— О том, что ты сказал вчера. Про выпускной. Про то, что я… — я запинаюсь, не в силах произнести это вслух.

— Что ты сказала, что любишь меня? — Он произносит это спокойно, без тени высокомерия или насмешки. Просто констатирует факт. — Да. Ты сказала. И я храню это всё эти годы.

— Докажи.

Он поднимает бровь.

— Ты хочешь, чтобы я доказал тебе твои же слова? Необычно. Но ладно.

Он встаёт и подходит к столу, открывает ящик, достаёт оттуда маленькую картонную коробку. Перетянута бечёвкой, старая, потёртая. Ставит передо мной.

— Открой.

Дрожащими пальцами развязываю узел. Снимаю крышку. Внутри — кассета. Старая, магнитная лента, которую мы использовали в диктофонах двадцать лет назад.

— Что это?

— Запись. Я всегда носил с собой диктофон. Записывал лекции, идеи, иногда… разговоры. В тот вечер я забыл его выключить. Он лежал у меня в кармане пальто, и когда ты говорила… он записал. — Дамир садится напротив, облокачиваясь на стол. — Хочешь послушать?

В горле пересыхает. Это безумие — он хранил запись двадцать лет? Зачем? Чтобы шантажировать меня? Чтобы однажды предъявить?

Или потому, что это единственное, что у него осталось?

— Я не знаю, — шепчу я. — Я боюсь.

— Чего именно? Услышать правду или понять, что ты её забыла нарочно?

Он прав. Чёрт возьми, он всегда прав.

— Давай, — говорю я, сжимая кулаки. — Включай.

Дамир достаёт из ящика старенький кассетный плеер — раритет, который он, видимо, тоже хранил всё это время. Вставляет кассету, нажимает кнопку. Из динамиков доносится шипение, треск, а потом — голоса.

Мой голос. Двадцатилетняя я, пьяная, счастливая, беззащитная.

«…Дамир, ты знаешь, я тебя ненавижу?»

«За что?» — его голос, молодой, чуть насмешливый.

«За то, что ты такой… такой. Я смотрю на тебя и не могу дышать. Понимаешь? Ты как… как тот шоколад, который я не люблю. Горький. Но почему-то хочется ещё. Зачем ты это делаешь со мной?»

«Алина, ты пьяна».

«Плевать. Я хочу, чтобы ты знал. Я хочу, чтобы ты помнил. Я тебя люблю. Люблю, дурак. Уже четыре года. А ты даже не замечаешь…»

Плёнка шипит, я слышу свой всхлип, а потом голос Дамира — тихий, почти неразборчивый:

«Я замечаю. Я просто не думал, что ты когда-нибудь скажешь. А теперь поздно».

«Почему поздно?»

«Потому что завтра утром ты уедешь с Максимом. Он сделал тебе предложение. И ты примешь его. Я знаю тебя, Алина. Ты испугаешься. Ты выберешь безопасность. И я не виню тебя. Просто… запомни этот вечер. Запомни, что я был здесь. Что я ждал. Что я всегда буду ждать».

Плеер замолкает. В кабинете тишина, только где-то далеко сигналит машина. Я смотрю на свои руки — они трясутся. По щекам текут слёзы, которых я даже не чувствую.

— Ты мог остановить меня, — выдыхаю я. — Ты мог сказать: «Оставайся». Я бы осталась.

— Нет, — качает головой Дамир. — Ты бы не осталась. Ты бы возненавидела меня за то, что я лишил тебя выбора. И ты бы возненавидела себя. Ты должна была сама прийти к этому. Шестнадцать лет спустя — но прийти.

— Ты чудовище, — шепчу я, но в голосе нет ненависти. Есть только боль и облегчение, странное, неуместное облегчение. — Ты ждал шестнадцать лет? Ты хранил эту запись всё это время?

— Я хранил тебя, — поправляет он. — Всё, что от тебя осталось. Футболку, кассету, фотографии. И каждый день надеялся, что ты позвонишь. Ты не звонила. Но я не переставал надеяться.

— А если бы я никогда не пришла?

— Тогда я умер бы с этой надеждой. — Он пожимает плечами, как будто речь идёт о погоде. — Но ты пришла. И теперь у меня есть то, чего не было всё это время — твой страх. Потому что если ты боишься, значит, тебе есть что терять. А если есть что терять — значит, есть и что выиграть.

Я закрываю лицо руками. Плечи трясутся. Я не знаю, плачу ли я от счастья, от отчаяния или от того, что моя жизнь разделилась на «до» и «после» прямо здесь, в этом кабинете на девятнадцатом этаже.

— Алина. — Его голос звучит близко, почти над ухом. Он подошёл, пока я плакала. Сел на корточки, его рука лежит на моём запястье, тёплая, тяжёлая. — Посмотри на меня.

Я поднимаю голову. Он так близко, что я вижу каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, тень щетины на подбородке.

— Что ты чувствуешь сейчас? — спрашивает он.

— Я не знаю. Страх. Злость. И… — я запинаюсь, но слово само вырывается наружу. — И облегчение. Как будто я перестала притворяться.

— Именно. Ты перестала притворяться. И теперь — только правда. Твоя правда.

— А в чём моя правда?

— В том, что ты хочешь меня. — Он не спрашивает, он утверждает. И от этого утверждения низ живота скручивает горячей волной. — Ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя. И ты боишься этого желания, потому что оно разрушит твою безопасную, удобную, фальшивую жизнь. Но ты уже здесь. Ты пришла. Ты сделала первый шаг.

— Я не… — пытаюсь возразить, но он прикладывает палец к моим губам.

— Не лги. Не мне, не себе. Ты пришла не за правдой о прошлом. Ты пришла, чтобы убедиться, что я не призрак. Что я настоящий. И что огонь всё ещё горит.

Он убирает палец и вместо этого проводит большим пальцем по моей нижней губе — медленно, почти невесомо. Я задерживаю дыхание. Всё тело превращается в один сплошной нерв, который пульсирует в такт сердцу.

— Дамир… — начинаю я, и мой голос — это не отказ. Это мольба.

— Знаю. — Он улыбается — той самой кривой улыбкой, которая когда-то сводила меня с ума. — Не сейчас. Не здесь. Я хочу, чтобы ты сама захотела этого без остатка. Без страха, без оглядки. Когда придёт время — ты скажешь. А пока… просто будь здесь. Просто не уходи.

Он поднимается и отходит к окну, оставляя меня сидеть в кресле с горящими щеками и бешено колотящимся сердцем.

— Расскажи о себе, — говорит он, не оборачиваясь. — Как ты живёшь? Чем дышишь? Что тебя радует, кроме работы и дочери? Твоя Лера — она на кого больше похожа, на тебя или на Максима?

Вопрос о дочери возвращает меня к реальности. Я вытираю слёзы, делаю глубокий вдох и начинаю рассказывать. О Лере, о её учёбе, о том, как она мечтает стать психологом. О своих проектах, о клиентах, о доме, который я недавно оформляла — в скандинавском стиле, с камином и огромными окнами. Дамир слушает, задаёт вопросы, смеётся над моими историями о капризных заказчиках.

Мы говорим как старые друзья — легко, свободно, без неловкости. И вместе с тем каждый его взгляд, каждое движение напоминает мне, что мы не друзья. Мы никогда ими не были.

Проходит час. Потом два. Я смотрю на часы — почти полдень.

— Мне пора, — говорю я, поднимаясь. — У меня встреча с клиентом в два.