Мунбин Мур – Горький шоколад (страница 3)

— Чего?

— Жить. По-настоящему. Без страховки, без плана Б, без этого чёртового ощущения безопасности, которое убивает всё живое. Ты выбрала кашу вместо острого соуса. Ты выбрала предсказуемость вместо риска. Ты выбрала шоколад «Милка» вместо чёрного с перцем чили. И я ушёл, потому что не хотел быть тем, кто заставит тебя страдать от своего выбора.

Я смотрю на него, и внутри что-то с грохотом рушится. Словно стена, которую я строила годами — кирпичик за кирпичиком, из «правильно», «надёжно», «так спокойнее», — вдруг даёт трещину. А за стеной — пустота. Или нет. За стеной — он. Живой, настоящий, опасный. И пахнущий дождём и мятой.

— А теперь? — спрашиваю я едва слышно.

— А теперь я пришёл за своим. — Он наклоняется к моему уху, и его голос становится шёпотом, от которого мурашки бегут по всему телу. — Пришёл забрать то, что ты обещала мне восемь лет назад. И я не уйду, пока не заберу.

Телефон снова вибрирует. Максим. «Алина, если ты не ответишь через пять минут, я начинаю обзванивать больницы. Шучу. Но волнуюсь. Приезжай, пожалуйста».

Шутит. Он шутит. В первый раз за полгода он проявляет эмоции — и это в тот момент, когда я стою на балконе с мужчиной, который говорит мне такие слова, что земля уходит из-под ног.

Я должна выбрать. Но как выбрать между тем, что у меня есть, и тем, что могло бы быть? Между безопасной скукой и опасной страстью? Между горькой правдой и сладкой ложью?

Между Максимом и Дамиром?

— Мне нужно в туалет, — говорю я, вырывая руку. — Дай мне пять минут.

Дамир кивает, но в его глазах — понимание. Он знает, что я не пойду в туалет. Я пойду звонить. И он не мешает. Он терпелив — восемь лет терпения чему-то научили.

Я захожу в пустой коридор, ведущий к служебным помещениям. Здесь тихо, только гудит вентиляция да где-то далеко играет музыка. Прислоняюсь спиной к стене и нажимаю «ответ».

— Алло.

— Ну наконец-то. — Голос Максима звучит непривычно тепло. — Я уже начал думать, что ты попала под машину. Или что ты сбежала с молодым любовником. — Он смеётся. Смеётся, чёрт возьми.

— Нет, — говорю я. — Ничего такого. Просто… в галерее плохо ловит.

— В какой галерее?

Я закрываю глаза. Врать или не врать? Если скажу правду — про Дамира, про балкон, про его руку на своей талии — это будет конец. Но, возможно, это тот конец, который мне нужен?

Нет. Я не готова. Не сейчас. Не так.

— По работе. Клиент попросил посмотреть выставку современного искусства, чтобы подобрать картины в гостиную. — Льётся гладко, как патока. — Я уже почти закончила.

— Тогда приезжай. Я заказал роллы. И знаешь что? Я купил тебе подарок. Не жди годовщины. Просто так. — В его голосе звучит что-то, чего я не слышала годами. Радость. Искренняя, почти детская. — Ты удивишься.

У меня сводит живот. Подарок. Он купил мне подарок. Просто так. Мужчина, который три года назад забыл про моё день рождение, который не помнит, какой у меня размер обуви, который не знает, какую музыку я слушаю в наушниках, когда он думает, что я сплю. И вдруг — подарок.

— Хорошо, — выдавливаю я. — Скоро буду.

Кладу трубку и смотрю на свои пальцы. Они дрожат. Вся я дрожу — крупной, нервной дрожью. Потому что только что я соврала мужу. В первый раз за шестнадцать лет. Соврала не о мелочи — вроде «я уже выключила утюг», — а о том, где я нахожусь и с кем.

И самое страшное: ложь далась мне легко. Слишком легко.

Я возвращаюсь на балкон. Дамир стоит у перил, смотрит на городские огни, засунув руки в карманы пальто. Он не оборачивается, когда я подхожу. Только говорит:

— Ты уезжаешь.

Не вопрос. Утверждение.

— Да. Прости.

— Не проси прощения. Ты не виновата в том, что боишься. — Он поворачивается. В полумраке его лицо кажется высеченным из тёмного камня. — Но знаешь что, Алина? Страх — это тоже выбор. Можно бояться и делать. А можно бояться и бежать. Ты всегда бежишь. От себя, от меня, от правды. Когда-нибудь это придётся прекратить.

— Может быть. Но не сегодня.

— Хорошо. — Он вытаскивает из кармана визитку и протягивает мне. Чёрный картон, золотые буквы: Дамир Каримов, архитектурное бюро. Ни телефона, ни адреса — только имя и название фирмы. — Возьми. На всякий случай.

— Зачем мне это?

— Затем, что когда ты решишь перестать бежать, ты должна знать, где меня искать. — Он накрывает мою ладонь своей, заставляя сжать визитку. — И не потеряй. Другой не будет.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Потому что если открою рот, то либо закричу, либо заплачу, либо сделаю то, о чём пожалею через пять минут. А может, именно то, о чём не пожалею никогда.

— Пока, Дамир.

— До встречи, Алина.

Выхожу из галереи на мокрую улицу. Дождь перестал, но асфальт блестит, отражая вывески и фары. Я иду к машине, и каждый шаг отдаётся в висках. Сажусь за руль, кладу визитку в бардачок — туда, где лежит старая футболка, свёрнутая в аккуратный квадрат. Та самая. Его футболка. Которую я так и не вернула.

Завожу двигатель и еду домой.

Дорога занимает полчаса, но я не помню ни одного поворота, ни одного светофора. Я думаю о том, что сказал Дамир про выпускной. Пытаюсь вытащить из памяти тот вечер, но всё размыто, как старая фотография, на которую пролили кофе. Помню, что пила шампанское. Помню, что танцевала с ним. Помню, что мы вышли на улицу подышать. А дальше — белое пятно. А потом — утро, Максим с кольцом, моё «да», сказанное автоматически, как будто кто-то нажал кнопку.

Неужели я правда призналась ему в любви? И забыла об этом? Или Дамир придумал? Но зачем ему врать? Что ему это даст?

Дом встречает меня светом в окнах. На парковке стоит чёрный «Мерседес» Максима — он действительно вернулся раньше. Раньше, чем за последние пять лет. Сюрприз, блин.

Я паркуюсь, выключаю двигатель и сижу в тишине несколько минут. Потом выхожу, поправляю платье, глубоко вдыхаю и открываю дверь ключом.

В прихожей пахнет роллами и чем-то сладким — кажется, он купил ещё и торт. Где-то играет тихая музыка — радио, которое он включает, когда хочет создать «уют». Ботинки мужа аккуратно стоят на коврике. Всё как всегда. И одновременно — всё иначе.

— Алина? — Голос Максима доносится из гостиной. — Ты пришла? Иди сюда, я хотел тебе кое-что показать.

Я прохожу в гостиную и замираю на пороге.

Максим стоит посреди комнаты в джинсах и свитере — одежде, в которой я почти никогда его не вижу (обычно он в костюмах даже дома). Он улыбается. И в руках у него — маленькая бархатная коробочка тёмно-синего цвета.

— Ты что, серьёзно? — Я не могу скрыть изумления. — Это… что это?

— Открой, — он протягивает коробочку, и его пальцы чуть дрожат. Максим никогда не дрожит. — Я хотел подарить на годовщину, но не удержался. Просто… я вдруг понял, что последнее время был не прав. Много работал, мало внимания. И мне жаль. Прости меня.

Я смотрю на него, и внутри что-то переворачивается. Он просит прощения. В первый раз. За шестнадцать лет. Он говорит «прости», и в его глазах — не привычная отстранённость, а что-то живое. Что-то, что было погребено под слоями работы, усталости и равнодушия.

Медленно открываю коробочку. Внутри — кольцо. Не обручальное, другое: тонкое, из белого золота, с маленьким чёрным бриллиантом, похожим на каплю застывшей ночи.

— Чёрный бриллиант, — тихо говорит Максим. — Горький шоколад, помнишь? Ты всегда говорила, что любишь сладкое, а я тебе отвечал, что с возрастом придёт любовь и к горькому. Вот. Подумал, что ты уже выросла.

Горький шоколад.

Случайность? Или вселенная издевается надо мной? Только что я стояла на балконе с мужчиной, который назвал меня своей, а теперь муж дарит мне украшение с той самой метафорой — запретной сладостью, которая обжигает.

— Макс, я… — начинаю я, но не знаю, что сказать.

— Надень, — он берёт кольцо и хочет надеть мне на палец. На правую руку, рядом с обручальным. Но я отдёргиваю кисть, сама не понимая почему.

В комнате повисает пауза. Максим смотрит на меня с непониманием. Его лицо медленно меняется — от радостного до встревоженного.

— Алин? Что-то не так? Ты… ты не рада?

— Рада, конечно. Просто… — я заставляю себя улыбнуться, протянуть руку. — Надевай.

Он надевает кольцо. Оно холодное, тяжёлое, чужое. Как и его пальцы, когда он сжимает мою ладонь.

— Пойдём есть роллы, — говорит он, ведя меня в кухню. — Я заказал твои любимые. С угрём и авокадо. И ещё… я подумал. Давай съездим куда-нибудь на выходные. Вдвоём. Как раньше.

— Как раньше? — переспрашиваю я.

— Ну да. Помнишь, когда мы только поженились, мы каждые выходные куда-то ездили. На озёра, в горы, даже в соседний город на ярмарку. А потом… потом как-то всё закрутилось. Давай попробуем снова?

Я смотрю на него. На его короткие волосы с первой сединой, на морщины вокруг глаз, которых не было раньше, на его улыбку — такую редкую, такую неуклюжую. И думаю о Дамире, о его пальто, о его шёпоте, о том, как он сказал: «Я пришёл за своим».

Я сижу за кухонным столом с мужчиной, который дарит мне кольцо в форме запретного плода, и понимаю, что нахожусь в эпицентре шторма, которого сама не создавала, но который готова уничтожить всё, что я строила шестнадцать лет.

Максим наливает мне вина — того самого, итальянского, которое я привезла три года назад. Он открыл его. Ради меня. Или ради того, чтобы удержать?