Мунбин Мур – Горький шоколад (страница 2)

Он останавливается. Смотрит мне прямо в глаза так, что мне хочется провалиться сквозь асфальт.

— Тогда сегодня мы найдём тебя заново.

Внутри галереи играет джаз, льётся золотистый свет, и всё вокруг мерцает, как в полусне. Я пью шампанское, хотя обычно не пью на пустой желудок. Дамир показывает мне картины, рассказывает о художниках, смеётся и касается моей руки при каждом удобном случае. Я смеюсь в ответ — искренне, впервые за долгое время. Мы вспоминаем университет: как я пролила кофе на его курсовую, как он прятал меня от комендантши в своей комнате, как мы спорили о том, горчит ли шоколад на самом деле или это нам только кажется.

— Вкус горечи — это иллюзия, — говорит он, прижимая меня плечом к стене, когда мы выходим на балкон подышать свежим воздухом. Дождь стих, небо прояснилось, и с высоты четвёртого этажа видно, как город переливается огнями. — На самом деле наш мозг сам достраивает ощущение горечи, чтобы оправдать запретный плод. Но если перестать бояться, то остаётся только сладость.

— Ты философствуешь, как в старые времена, — улыбаюсь я, чувствуя, как шампанское ударило в голову. Или не шампанское.

— А ты всё так же защищаешься, когда чувствуешь опасность. — Он подходит ближе, сокращая расстояние до нескольких сантиметров. Я чувствую его дыхание на своих губах — смесь мяты, кофе и ещё чего-то древесного, глубокого. — Боишься, Алина?

— Чего мне бояться? — мой голос звучит хрипло даже для меня самой.

— Правды, — отвечает он, и его рука ложится на мою талию. — Например, того, что твой брак умер давным-давно, а ты продолжаешь делать вид, что он жив. Или того, что ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя. Или того, что сейчас я тебя поцелую.

Он не спрашивает разрешения. Дамир никогда не спрашивал, он просто брал. И в этом было его проклятие и его дар.

Я закрываю глаза, потому что если я увижу его на секунду дольше, то сорвусь. Я слышу, как бьётся моя кровь в висках, как мир вокруг сужается до одной точки — до его губ, приближающихся к моим.

— Дамир, я замужем, — шепчу я, но это звучит не как сопротивление, а как последний аргумент человека, который уже проиграл суд.

— Я знаю, — отвечает он. — Это не остановило тебя восемь лет назад. И не остановит сейчас.

Что? Что он имеет в виду? Восемь лет назад между нами ничего не было. Или было? Мои глаза распахиваются, я смотрю на него в замешательстве.

Он усмехается, отстраняясь ровно настолько, чтобы я могла выдохнуть.

— Ты правда не помнишь? Наш выпускной. Ты сказала, что любишь меня. А на утро уехала в загс с Максимом.

Воздух вокруг превращается в ледяную крошку. Я открываю рот, чтобы возразить, но воспоминание — чёрное, заблокированное годами — вонзается в мозг, как зазубренный нож.

Выпускной. Танцпол. Я пьяная в стельку, потому что залпом выпила половину бутылки шампанского. Дамир держит меня за руку, куда-то ведёт. И я… я говорю ему правду. Ту самую, которую носила в себе четыре года. А потом просыпаюсь в своей постели одна, с дикой головной болью и обручальным кольцом на пальце — Максим сделал предложение на следующее утро, и я согласилась, потому что так было правильно. Правильно, удобно, безопасно.

Я выбрала безопасность.

И забыла свой выбор.

— Нет, — шепчу я, отступая на шаг. Каблук застревает в щели между плитками, я теряю равновесие, но Дамир подхватывает меня за локоть. — Ты лжёшь.

— Я никогда тебе не лгал, Алина. В отличие от тебя самой себе.

В этот момент дверь на балкон открывается, и оттуда выходит мужчина в смокинге с бокалом в руке.

— Дамир, старина, а мы тебя потеряли! — восклицает он и тут же замечает меня. — О, прошу прощения, не хотел прерывать столь уединённый момент.

Дамир отпускает меня и вежливо улыбается, но его взгляд остаётся на мне — цепкий, немигающий, раздевающий.

— Всё в порядке, Марк. Мы уже заканчиваем. Правда, Алина?

Я не могу говорить. Мои губы онемели, а в животе разливается тягучий, сладковато-горький жар — точь-в-точь как от первого куска шоколада, который оказался не молочным, а чёрным, девяносто процентов какао.

Выхожу следом за ними в зал, но не слышу музыки, не вижу картин. Только одно остаётся в фокусе: экран телефона, который зажужжал в клатче.

Сообщение от Максима: «Ты где? Я вернулся рано, хотел сюрприз сделать. Приезжай домой, я жду».

Я перевожу взгляд на Дамира, который смотрит на меня поверх бокала с шампанским. Его губы шевелятся, но слов я не слышу из-за шума в ушах.

А потом он чётко произносит, чтобы я могла прочитать по губам:

— Выбирай.

Горький шоколад когда-то научил меня одной вещи: ты никогда не знаешь, каким будет первый укус. Но послевкусие запоминается навсегда.

Осталось девятнадцать глав, чтобы узнать, какой именно вкус оставит в моей жизни эта ночь.

Глава 2. Сладкая ложь

Мир никогда не замирает. Это киношный штамп, которому не место в реальной жизни — даже в ту секунду, когда всё идёт под откос, где-то продолжат ехать машины, где-то будет играть музыка, где-то незнакомые люди будут смеяться над шутками, которые ты уже никогда не услышишь. Но сейчас, глядя на то, как Дамир шевелит губами, я действительно перестаю ощущать время.

Выбирай.

Он не сказал это вслух — по крайней мере, достаточно громко для того, чтобы слова потонули в джазовых аккордах саксофона. Но я прочитала. По изгибу губ, по тому, как сузились его глаза, по тому, как он чуть склонил голову к плечу — как охотник, который уже натянул тетиву и теперь ждёт, когда добыча сделает последний вдох перед выстрелом.

Телефон в моей руке вибрирует снова. Максим. «Ты где? Я серьёзно. Не заставляй меня волноваться».

Волноваться. Смешное слово для человека, который за последние три года не спросил ни разу, как у меня прошёл день. Смешное слово для мужчины, который видит во мне интерьер — как тот самый каштановый стол, который стоит в его кабинете. Дорогой, добротный, удобный. Но не живой.

— Алина.

Дамир делает шаг вперёд, и я чувствую тепло его тела сквозь тонкую ткань платья. Мы стоим настолько близко, что я вижу каждую морщинку вокруг его глаз, каждую родинку на шее, каждую чёрточку, которую время начертило на его лице. Он уже не тот мальчишка с пожарной лестницы. Он мужчина, который знает, чего хочет. И он хочет меня.

— Мне нужно домой, — слышу свой голос со стороны — чужой, неуверенный, жалкий. — Максим… он вернулся раньше.

— Максим. — Дамир произносит это имя так, будто пробует на вкус что-то прогорклое. — Твой муж. Который в восемнадцать лет заставил тебя выйти за него, потому что ты была беременна? Или который в двадцать пять променял тебя на секретаршу с силиконовой грудью? Или который в тридцать три забыл про вашу годовщину и уехал в командировку, даже не поцеловав тебя на прощание?

Я застываю. Откуда он знает? Всё это правда — кроме беременности, которой не было. Но остальное… секретарша была три года назад, я застала их в машине у офиса. Годовщину он забыл дважды. А про командировку в тридцать три — это вообще деталь, о которой я никому не рассказывала. Даже Лере.

— Откуда ты… — начинаю я, но он перебивает.

— Потому что я никогда не переставал за тобой следить, Алина. — В его голосе нет сожаления. Есть только правда, голая и неудобная. — Восемь лет. Я знаю о тебе больше, чем ты сама. Я знаю, что ты красишь волосы хной, потому что у тебя аллергия на химические красители. Я знаю, что ты до сих пор хранишь ту самую футболку, которую я забыл у тебя в общаге. Я знаю, что ты плачешь под душем, чтобы Максим не слышал. И я знаю, что ты несчастна.

— Прекрати, — выдыхаю я, и в голосе прорезаются стальные нотки, которых я сама от себя не ожидала. — Ты не имеешь права. Ты исчез на восемь лет. Ты не писал, не звонил, даже на похороны моей матери не пришёл. И теперь ты появляешься с билетами в галерею и претензией на мою жизнь?

Дамир молчит несколько секунд. Джаз сменяется другой композицией — медленной, тягучей, как расплавленный шоколад. Где-то за моей спиной кто-то смеётся, звенит бокал, женщина в красном платье поправляет причёску.

— Ты права, — наконец говорит он тихо. — Я не писал. Не звонил. Не пришёл на похороны. Потому что если бы я пришёл, то не смог бы уйти. А я должен был уйти. Я должен был стать тем, кем стал. И я стал. — Он сжимает мою руку — не больно, но настойчиво. — А теперь я вернулся. И я никуда больше не уйду.

Моё сердце колотится где-то в горле. Я закрываю глаза, и в темноте под веками вспыхивают картинки прошлого — наши споры о шоколаде, его поцелуй в щёку у подъезда, его смех, когда я подавилась кофе. И то, что он сказал сейчас: про выпускной, про моё признание. Почему я не помню? Неужели я вычеркнула это настолько глубоко?

— Дамир, — шепчу я, открывая глаза. — Если я правда сказала тебе… это. То почему ты позволил мне уйти?

Его лицо темнеет. Резко, как если бы кто-то выключил свет. Он отпускает мою руку и отступает на шаг, проводя ладонью по волосам — жест, который я помню с университета. Он всегда так делал, когда злился.

— Потому что ты сама выбрала его, — говорит он глухо. — Несмотря на то, что сказала мне. Ты проснулась утром, взяла его чёртово кольцо и сказала «да». Что я должен был делать? Утащить тебя в загс силой? Ты не была пьяна настолько, чтобы не отвечать за свои слова. Ты просто испугалась.