Мунбин Мур – Алиби (страница 2)

— Но у него же алиби, — возразил Якушев. — Тир, камеры, инструктор. Если это подстава, то идеальная.

Родионова встала. Подошла к окну, выходящему в серый московский вечер. За стеклом мигал одинокий фонарь, и тени его колебались как пульс умирающего.

— Именно это меня и пугает, — сказала она. — Идеальное алиби бывает только у тех, кому оно нужнее жизни.

Она взяла со стола мобильный. На экране горело непрочитанное сообщение от неизвестного номера. Всего одно слово:

«АЛИБИ».

Родионова перечитала его три раза. Потом нажала «удалить», но палец завис над кнопкой. Потому что внизу, под этим словом, было второе предложение, и оно делало всё происходящее не просто запутанным, а смертельно опасным:

«Вы следующая».

Глава 2. Запах керосина

Родионова не удалила сообщение. Она смотрела на экран еще минуту, пока Якушев не окликнул её с порога. Потом сунула телефон в карман пиджака и вышла в коридор, стараясь не показывать, как сильно дрожат пальцы. Страх был липким и незнакомым — она не боялась уголовников, не боялась оружия, даже когда в неё целились из обреза на выездной проверке три года назад. Но сейчас испугалась. Потому что неизвестный отправитель знал её номер. Знал, что она ведет дело Рязанцевой. И почему-то решил, что она «следующая». — Ты как? — спросил Якушев, когда они вышли на крыльцо отдела. Ночной воздух пах бензином и мокрым асфальтом. — Бледная вся. — Устала, — соврала Родионова. — Четыре часа с этой статуей. Ты посмотри на него — ни 一 пота, ни одной оговорки. — У него алиби, — повторил Якушев. Он закурил, глубоко затянулся, выпустил дым в сторону фонаря. — Я проверил быстренько, пока ты в туалет выходила. Позвонил в тот тир. Инструктор Николай подтвердил: да, был Гордеев, да, с семнадцати тридцати до восемнадцати тридцати, да, стрелял из «глока», три мишени, все в «яблочко». Камеры работают. Архив записи есть. Что скажешь? — Скажу, что идеальное алиби — это либо правда, либо подготовка спецслужб. — Родионова потерла переносицу. — А Гордеев не спецназ. Он банкрот, у него бывшая жена, которая его ненавидит, и куча долгов. Зачем ему убивать риелтора? — Может, старая обида. Ты же сама говорила про квартиру. — Говорила. Но надо копать. Якушев кивнул и пошел к своей машине — старой «Ладе» с облезшей краской. Родионова осталась одна. Достала телефон, снова открыла сообщение. Номер был скрыт. Оператор не определялся. Текст простой: «Вы следующая». Ниже — странный значок, похожий на три перекрещенные линии. Она приблизила — нет, не линии. Три буквы, стилизованные под граффити: «А. Л. И.»Алиби. Или начало имени? Алина? Алиса? Алексей? Гордеева зовут Алексей. Совпадение? Родионова набрала номер дежурного по техотделу — старлея Ковалева, который шарил в телефонах лучше любого хакера. — Вадим, привет. Можешь пробить отправителя смс? Номер скрыт, пришло час назад. Детали скину. — Для тебя — всё, — сонно ответил Ковалев. — Но чудес не обещаю. Если номер скрыт через серую симку или прокси, вычислить почти нереально. — Попробуй. Она сбросила вызов и села в свой «Фольксваген». Завела двигатель, но не тронулась с места. В голове крутились обрывки: семнадцать ножевых ранений. Никаких следов. Никаких улик. Домофон не зафиксировал. И вдруг — звонок Рязанцевой в полицию за час до смерти. Она назвала имя Гордеева. Но запись этого звонка? Родионова не видела её в материалах дела. Якушев ничего про звонок не говорил. Откуда она сама это взяла? Она замерла. А ведь она сама сказала Гордееву: «Татьяна Рязанцева за час до смерти звонила в полицию. И назвала ваше имя». Но это была ложь. Родионова знала это, потому что в деле не было ни звонка, ни упоминаний. Она выдумала эту фразу на ходу, чтобы проверить реакцию подозреваемого. Профессиональный прием — бросить крючок и посмотреть, сорвется ли рыба. Гордеев не сорвался. Он замер, но не обернулся, не спросил, не опроверг. Он просто стоял и молчал. И это молчание было страшнее любых слов. Значит, он не знал, что звонка не было. Значит, он поверил. А если бы он был убийцей, он бы знал наверняка — был звонок или нет. Потому что убийца контролирует всё. Он знает, что жертва не успела никому позвонить. Он бы ответил: «Ложь. Этого звонка не было». Но Гордеев промолчал. Черт. Родионова стукнула ладонью по рулю. Она не получила реакции. Она только что использовала грязный прием на человеке, который, возможно, вообще ни при чем. И теперь её собственный трюк ничего не доказал. Надо ехать домой. Спать. Завтра с новыми силами. Она выехала с парковки и направилась в сторону Юго-Запада. Дорога была пустой — час ночи, Москва затихала. Светофоры мигали желтым. Она включила радио, но сразу выключила — мешало думать. Дом. Квартира на первом этаже хрущевки. Соседка-пенсионерка вечно сует нос. Кот Васька, который не ест неделями, потому что она постоянно на работе. Холодильник с полупустыми полками. Тридцать два года, капитан юстиции, ни мужа, ни детей, ни нормальной жизни. Только дела. Только трупы. Только допросы. Родионова свернула во двор и тут же заметила неладное. Около её подъезда стояла черная «Газель» с тонированными стеклами. Фары погашены, двигатель выключен. Просто стоит. Уже полвторого ночи. Она не стала рисковать. Проехала мимо, припарковалась у соседнего дома, заглушила мотор. Достала из бардачка травматический пистолет — старый «Оса», тяжелый, надежный. Проверила, есть ли патрон в стволе. И вышла. Тишина. Светит луна через разрывы в тучах. Ни одного окна не горит в её подъезде — соседи спят. Черная «Газель» стоит метрах в двадцати. Она подошла ближе, держа пистолет в опущенной руке, как учили: не демонстрируй, но будь готов. Внутри «Газели» никого не было. Она заглянула в щель между шторкой и стеклом — пусто. Только на полу валяется пустая бутылка из-под «Колы» и какие-то тряпки. Номерной знак отсутствует. Рама заляпана грязью так, что не прочитать регион. Родионова обошла машину кругом. Ничего примечательного. Но что-то не давало покоя. Запах. Из-под капота тянуло керосином, но не тем, который бывает от старого двигателя. Чуть слаще. И ещё — гарью. Будто здесь недавно что-то жгли. Она открыла дверь водителя — не заперто. В салоне стоял тяжелый, тошнотворный запах. Не керосин. Не бензин. Кровь. Старая, уже начавшая разлагаться кровь. Родионова знала этот запах — он преследовал её после каждого выезда на убийство. Она включила фонарик на телефоне. Осветила пол. Темные пятна. Много. Разводы, как будто здесь волокли тело. И обрывок синей ткани — похож на форменную рубашку. Родионова поднесла ближе. На ткани — нашивка: «Охрана-2». Она набрала Якушева. — Спишь? Поднимайся. У моего дома стоит фургон. Внутри кровь и кусок формы частного охранника. Живо. Через двадцать минут двор гудел. Следователи, криминалисты, эксперт-кинолог с собакой. Соседи повысовывались из окон, кто-то уже снимал на телефон. Якушев, заспанный и злой, осматривал «Газель» в резиновых перчатках. — Это не простая кровь, — сказал эксперт, молодой парень в очках, наклоняясь над пятном. — Свернулась уже часов шесть-восемь. И её много. Очень много. Кто-то потерял не меньше литра. — Убийство? — спросила Родионова. — Не факт. Могли ранить. Но крови — как при тяжелой травме. Где хозяин фургона? — В том-то и дело, — ответил Якушев. — Номера нет. Вин-код на панели спилен. Двигатель перебит. «Газель» числится в угоне? Проверим. Родионова отошла в сторону. Ей было не по себе. Сообщение «Вы следующая». Фургон с кровью у её подъезда. И ни одной зацепки, кромеОна взглянула на свою машину, припаркованную у соседнего дома. Кто-то оставил на лобовом стекле листок, зажатый под дворником. Она не видела его раньше — темно было. Подошла. Взяла листок. Обычная бумага А4. На ней — распечатанное на принтере фото. Снимок был черно-белый, зернистый, явно сделанный с большого расстояния. На фото — она, Родионова, выходит из подъезда. Не сегодня. Два дня назад, когда она была в джинсах и красной куртке. И следом за ней — размытая фигура. Мужчина в капюшоне, лица не видно, но он смотрит прямо в объектив. А внизу — снова три буквы: «А. Л. И.»Родионова медленно повернулась. Посмотрела на темные окна соседних домов, на крыши, на арку между пятиэтажками. Где-то там, сейчас, в эту секунду, за ней наблюдают. Видят, как она держит в руках это фото. Как её пальцы дрожат. Как она кусает губу и не может выдавить ни слова. — Алина, — раздался голос Якушева за спиной. — Ты что там нашла? Она сунула листок в карман. Повернулась с совершенно спокойным лицом — тем, которое оттачивала годами на допросах убийц и насильников. — Ничего, — сказала она. — Просто мусор. Но в этот момент разрыватель тишины — резкий, противный, дребезжащий — зазвонил её служебный телефон. Дежурный с каменным голосом произнес фразу, от которой у Родионовой пересохло в горле — Капитан, только что поступило сообщение. Найден труп. На Профсоюзной, в тире «Калашников». Инструктор Николай. С множественными ножевыми ранениями. — Сколько? — выдавила она. — Семнадцать, — ответил дежурный. — А вы откуда знаете? Родионова закрыла глаза. Перед внутренним взором встало лицо Гордеева — спокойное, бесстрастное, с пустыми глазами на дне которых пряталась бездна. Он сказал: «Инструктор Николай может подтвердить». Теперь Николай мертв. Точно так же, как Татьяна Рязанцева. Семнадцать ножевых ранений — фирменный почерк. Идеальное алиби Гордеева только что рухнуло. Но кто-то очень хотел, чтобы оно рухнуло именно сейчас. И кто-то оставил у её дома фургон с кровью. И кто-то прислал ей фото со следящим. А. Л. И.Алиби. Или — Алина. Или — Алексей. Или — что-то совсем другое, страшное, то, что она пока не может разглядеть. — Алина? — позвал Якушев. — Ты слышишь? Она открыла глаза. Посмотрела на черную «Газель», на криминалистов, на спящие окна. И тихо, почти про себя, сказала — Он нас обставил. Не Гордеев. Кто-то другой. Кто-то, кто знает всё про всех. И кто только начал играть. В её кармане завибрировал телефон. Новое сообщение. С того же скрытого номера. Она достала, прочитала. Одна строка: «Алиби есть у всех. Даже у мертвых».