Мунбин Мур – Алиби (страница 1)
Мунбин Мур
Алиби
Алиби. Одно слово, за которым стоят тысячи жизней, сожжённых дотла, и миллионы долларов, перетекающих из кармана в карман. Алиби — это не просто «я был в другом месте». Это целая индустрия: фальшивые паспорта, подставные свидетели, инсценированные смерти и люди, которые исчезают навсегда, чтобы возродиться под чужим именем.
Вам кажется, что вы знаете, что такое ложь? Вы ошибаетесь. Самая страшная ложь — та, которая выглядит как правда. Та, которую подтверждают документы, камеры, свидетели. Та, у которой есть алиби.
Эта книга — не вымысел. Это предупреждение. Каждый, кто держит её в руках, уже стал частью игры. Вопрос только в том, на чьей вы стороне: тех, кто врёт, или тех, кто ищет правду, даже если за ней — смерть.
Глава 1. Показания
Допрос длился уже четыре часа.
Алексей Гордеев сидел на неудобном металлическом стуле посреди комнаты, которая пахла потом, страхом и дешевым кофе. Одна лампочка под потолком била в лицо так, что слезились глаза, но он давно перестал щуриться. Он сидел прямо, руки положил на колени, сплетя пальцы в замок. Ни один мускул на его лице не дрогнул, когда следователь — полный мужчина с мешками под глазами и фамилией Якушев на бейджике — в седьмой раз переспросил:
— Так где вы были вечером четырнадцатого сентября между семнадцатью и девятнадцатью часами?
Гордеев выдержал паузу. Ровно на три секунды. Ни больше, ни меньше. Он знал, что слишком быстрый ответ звучит заученно, а слишком медленный — фальшиво. Три секунды — это время человека, который вспоминает, а не сочиняет.
— В тире «Калашников» на Профсоюзной, — сказал он. Голос спокойный, чуть с хрипотцой. — Стрелял из «глока». Взял час тренировки, с семнадцати тридцати до восемнадцати тридцати. Потом пятнадцать минут оформлял закрытие абонемента. В восемнадцать сорок пять вышел на парковку.
— И всё? — Якушев даже не пытался скрыть скепсис.
— Нет. — Гордеев чуть склонил голову. — Сел в машину. У меня «Камаро» шестого года, серебристый. Завел двигатель, проверил телефон. Был звонок от жены. Перезванивать не стал. Поехал домой. Навигатор проложил маршрут через Варшавское шоссе. В пробке простоял двадцать минут. Дома был в девятнадцать сорок. Жена открыла дверь. Может подтвердить.
Якушев что-то чиркнул в блокноте. Рядом с ним, за столом, сидела женщина лет тридцати — капитан юстиции с острым взглядом и безымянным пальцем без кольца. Она не задавала вопросов, только смотрела. Её звали Родионова. Гордеев запомнил это, потому что она моргнула всего два раза за последние двадцать минут.
— Абонемент в тире оформлен на вас? — спросил Якушев.
— Да.
— У вас есть разрешение на травмат?
— Есть. И на огнестрел тоже. Для «глока» нужно.
Якушев переглянулся с Родионовой. Та едва заметно качнула головой — нет, не то, не цепляйся к оружию, это тупик.
— Кто-нибудь видел вас в тире? — продолжил следователь. — Инструктор? Другие посетители?
Гордеев почти улыбнулся. Почти — краешком губ, той долей миллиметра, которая видна только профессионалу. Родионова это заметила. Её глаза сузились.
— Инструктор Николай, — сказал Гордеев. — Я у него всегда беру занятия по пятницам. В тот день тоже он был. Может подтвердить время прихода и ухода. Камеры, кстати, тоже. У входа, в коридоре и на стойке регистрации.
Всё было слишком гладко. Якушев это чувствовал, но пока не мог ухватить за что.
Родионова вдруг подала голос. У неё оказался низкий, почти мужской тембр, и это прозвучало неожиданно в маленькой душной комнате:
— Вы знали Татьяну Рязанцеву?
Гордеев не изменил позы. Но на долю секунды его пальцы сжались чуть сильнее. Только на долю секунды.
— Нет.
— Не торопитесь с ответом, — сказала Родионова. — Татьяна Рязанцева, тридцать семь лет, проживала на Ленинском проспекте, дом сто двенадцать. Работала риелтором. Была замужем. Двое детей. Вы уверены, что не знали её?
Гордеев помолчал дольше обычного. Целых семь секунд.
— Фамилия не знакома, — наконец произнес он. — Возможно, пересекались по работе. Я занимаюсь недвижимостью. Маленький рынок. Все всех знают в лицо.
— Вы занимались недвижимостью, — поправила Родионова. — До позапрошлого года, пока ваш бизнес не обанкротился. Сейчас вы, если верить налоговой, нигде официально не работаете. На что живете?
— На сбережения.
— Какие сбережения, Гордеев? Вы должны банкам три миллиона. У вас арестована квартира. Жена подала на развод. Вы даже алименты платите с задержками. Какие, к черту, сбережения?
Гордеев смотрел на неё в упор. Свет лампы делал его лицо плоским, как маска, но глаза оставались живыми — темно-карие, почти черные, с какой-то нечеловеческой пустотой на дне.
— У каждого есть то, о чем не знает налоговая, — сказал он. — Это не преступление. Просто личное пространство.
Якушев кашлянул. Родионова снова посмотрела на свои записи.
— Четырнадцатого сентября, — медленно произнесла она, — в восемнадцать двадцать пять, то есть когда вы якобы стреляли в тире, Татьяну Рязанцеву убили у неё в квартире. Нанесли семнадцать ножевых ранений. Орудие не найдено. Соседи не слышали ничего. Домофон не зафиксировал посторонних. Отпечатков нет. Спермы нет. ДНК нет. Идеальное убийство, Гордеев. Знаете, что это значит?
— Что убийца — профессионал, — ответил он без эмоций.
— Или тот, кто очень хорошо подготовился. Кто знал, где стоят камеры. Кто знал, что у Рязанцевой в тот вечер не будет мужа и детей. Кто знал, что она откроет дверь без вопросов. — Родионова отодвинула блокнот и подалась вперед. — Татьяна Рязанцева была риелтором. Вы были риелтором. Она специализировалась на проблемных объектах — те самые квартиры с историей, которые обычные агенты обходят стороной. Вы, Гордеев, потеряли бизнес именно из-за одной такой квартиры. Договорились?
Молчание.
— Я задала вопрос.
— Я слышал.
— Ответ будет?
Гордеев медленно разжал сплетенные пальцы. Положил ладони на холодный стол. На левой руке, у основания большого пальца, красовался свежий шрам — сантиметра три, еще не заживший до конца. Якушев заметил его только сейчас. Потянулся записать.
— Вы хотите засадить меня за убийство, — сказал Гордеев. — Я понимаю. У вас давление сверху, там убита женщина, два ребенка остались без матери. А тут я — безработный, неудачник, с долгами и скандалами в прошлом. Легкая мишень. Но у меня есть алиби. Не «якобы», как вы сказали, а железное алиби. Видео. Два свидетеля. Чек об оплате. И пятнадцать минут на парковке после тира — а парковка, кстати, тоже под камерами, я уточнил.
Он встал. Родионова сделала предупреждающий жест — садись, не вставай. Но Гордеев не сел. Он посмотрел на неё сверху вниз, и в этот момент она впервые за долгие годы работы в убойном отделе почувствовала что-то, похожее на страх. Не угрозу. Не агрессию. Что-то другое. Будто перед ней стоял не просто человек, которого она могла посадить на двадцать лет, а тот, кто уже пересчитал все ходы — её, Якушева, прокурора, судьи, адвоката — и нашел в каждом мат решение.
— У меня есть алиби, — повторил Гордеев. — Но я вам не нравлюсь. И вы будете копать. Копайте. Я никуда не уеду. Мне некуда ехать.
Он направился к двери.
— Сядьте! — рявкнул Якушев.
— Четыре часа, — сказал Гордеев, не оборачиваясь. — Вы не предъявили обвинение. Вы не взяли подписку о невыезде. Вы не имеете права меня держать. Я ухожу. Если хотите продолжить — приходите с адвокатом.
Он открыл дверь. В коридоре пахло хлоркой и сигаретами. Дежурный конвойный лениво повернул голову.
И в этот момент Родионова сказала негромко, почти шепотом, но так, что он услышал:
— А вы знаете, Гордеев, что Татьяна Рязанцева за час до смерти звонила в полицию? И назвала ваше имя?
Гордеев замер.
Спина его оставалась прямой. Голова — чуть наклоненной к плечу, будто он вслушивался в отдаленный шум. Но он не обернулся. Не спросил «что?». Не сказал «ложь». Он просто стоял и молчал три секунды. Потом пять. Потом десять.
— Завтра в десять, — бросил он через плечо. — С адвокатом.
И вышел.
В комнате повисла тишина. Якушев выдохнул и откинулся на спинку стула.
— Ну и фрукт, — сказал он. — Как думаешь, он?
Родионова не ответила. Она смотрела на стул, на котором только что сидел Гордеев. И на спинке этого стула, чуть выше того места, где была его голова, остались две вмятины. Будто он сжимал металл пальцами — но ведь это невозможно. Или всё-таки возможно, если человек потерял всё и ему больше нечего терять?
— Знаешь, — сказала она наконец, — он солгал про одно.
— Про что?
— Про то, что не знал Рязанцеву. Я видела его лицо, когда я произнес её фамилию первый раз. Он знал. Он её знал очень хорошо.