Мунбин Мур – Алиби для покойника (страница 1)
Мунбин Мур
Алиби для покойника
«Смерть — единственное алиби, которое нельзя подделать. Но что, если сам покойник станет главным свидетелем? Закон говорит: мёртвые не лгут. Однако они и не говорят. А если всё-таки заговорят — кому вы поверите: им или живым, которые так убедительно плачут на их похоронах?»
**Из материалов следственного департамента, гриф «Совершенно секретно»**
— Как мёртвый может доказывать, что он не убивал?
— Очень просто. Он должен оставаться мёртвым ровно настолько, чтобы его показания приняли за голос совести. А не за бред умалишённого.
— А если у него нет совести?
— Тогда у него есть дочь. И это страшнее любого импланта.
Глава 1. Нулевой пациент
Холод был правильным.
Он не имел ничего общего с морозом за окнами реанимационной или с ледяными сквозняками больничных коридоров. Это был мёртвый холод — тот, который исходит не извне, а изнутри, когда физиология побеждает душу. Температура в морге номер три ГКБ №20 держалась ровно на четырех градусах выше нуля. Оптимальный режим для хранения био-материала. И для того, чтобы напоминать живым, что они всего лишь временные гости на этой земле.
Подполковник юстиции Андрей Арсеньев, следователь по особо важным делам Следственного комитета, не любил морги. Не из брезгливости — от трупов не пахнет смертью, они пахнут хозяйственным мылом, формалином и дешёвым дезодорантом санитаров. Он не любил их за предсказуемость. Живые люди врут, плетут интриги, переобуваются на лету. Мёртвые всегда честны. С ними скучно.
Только сегодня скучно не было.
— Где он? — спросил Арсеньев, толкая дверь секционной.
Павел Таманцев, старший эксперт отделения судебно-медицинской экспертизы, человек с лицом замученного Будды и руками хирурга-виртуоза, кивнул на второй стол.
— Добрый вечер, Андрей Юрьевич. Он на месте. Куда ж он денется.
— Я про патологоанатома спрашиваю.
— А я про него, — Таманцев снял с гвоздя халат. — Вы бы присели. Или нет. Стоя лучше воспринимается шок.
Арсеньев не присел. Он подошёл к столу, включил настенную лампу и уставился на тело.
На первый взгляд — классическая «вилка». Мужчина, примерно тридцать пять — сорок лет, атлетическое сложение, дорогая рубашка (Armani, последняя коллекция, Арсеньев узнал воротник по делу о контрабанде люкса два года назад) и брюки от костюма, которые стоят больше месячного бюджета их отдела. Лицо спокойное, почти умиротворённое. Губы синеватые, но не запёкшиеся. Глаза закрыты.
— Кто? — спросил следователь.
— А вы не смотрели ориентировки? — удивился Таманцев. — Два часа назад весь город встал на уши. Станислав Ветлицкий. Собственник «Ветлицкий-групп». Нефть, газ, золото. В прошлом году второе место в списке «Форбс» по СНГ.
Арсеньев молчал. Он знал это имя. Все знали это имя. Ветлицкий — фигура уровня президента теневого совета директоров. Человек, который мог купить любой суд, любого свидетеля и, если верить слухам, любую жизнь.
— Причина смерти?
— Вот тут начинается самое интересное, — Таманцев открыл планшет и начал под диктовку, но диктовал сам себе. — В 21:14 бригада скорой прибыла на вызов в закрытый клуб «Пангея». Ветлицкий сидел в вип-номере, за столом. Рядом — трое его телохранителей и девушка по вызову. По словам девушки, он заказал бутылку Louis XIII, выпил один бокал, потом сказал «мне что-то нехорошо», откинулся на спинку кресла и... всё.
— Коньяк?
— Экспертиза ещё не готова, но ядов предварительного спектра нет. Ни бытовых, ни синтетических кардиотоксинов. Сердце, кстати, у него было железное. Я уже держал его в руках.
Таманцев натянул перчатки и жестом подозвал Арсеньева ближе.
— Смотрите.
Он перевернул правую руку трупа. На внутренней стороне запястья, чуть выше кисти, едва заметное красное пятно. Не царапина. Не ожёг. Похоже на точечный некроз.
— Что это?
— А вот что, — эксперт взял лупу с пятикратным увеличением. — След от инъекции. Но не медицинской. Укол сделан с наклоном в сорок пять градусов, глубина прокола — полтора сантиметра. Иглой среднего диаметра. Знаете, где такое бывает?
— Капельница?
— Нет. Забор крови. Кто-то вставил иглу в вену уже после того, как Ветлицкий потерял сознание или умер. И откачал некоторое количество биоматериала.
Арсеньев почувствовал, как по позвоночнику пробежала знакомая электрическая волна. То самое чувство, когда обычное уголовное дело превращается в лабиринт.
— Кто мог это сделать?
— Час назад я задал тот же вопрос начальнику охраны Ветлицкого, — Таманцев скривился. — Его фамилия Круглов. Матёрый волк, служил в «Вымпеле». Он поклялся, что после того, как Ветлицкому стало плохо, никто не подходил к нему ближе чем на три метра. Телохранители оцепили периметр, девушку отогнали, врачи скорой работали по протоколу: нащупали пульс, он был нитевидный, потом пропал. Начали реанимацию. Никто иглу не втыкал.
— А сами врачи?
— Я опросил фельдшера. Молодая девушка, плачет уже полтора часа. Говорит, что когда они приехали, Ветлицкий ещё дышал. С трудом, но дышал. Она успела поставить катетер внутривенный — официальный, в локтевой сгиб. Но на запястье прокола не было. Она это помнит точно, потому что искала пульс именно там.
— Значит, прокол появился позже. В машине скорой? Или уже здесь, в морге?
Таманцев вздохнул. Взял ножницы, разрезал рубашку трупа от ворота до низа. Открылась грудная клетка — мускулистая, с едва заметным послеоперационным швом в области ключицы.
— Сейчас скажу то, что заставит меня просить перевода в травматологию, — произнёс эксперт. — Я сделал разрез. Я извлёк сердце. Взвесил. Измерил. Взял пробы тканей. И через час мне позвонили из лаборатории с одним-единственным вопросом: «Павел Сергеевич, а вы уверены, что исследуете труп?»
— В каком смысле?
— В прямом. Метаболизм Ветлицкого не остановился. Его клетки всё ещё потребляют кислород. Калий-натриевый баланс в крови — на нижней границе нормы живого человека. Это не вегетативный статус, Андрей Юрьевич. Это не кома. У коматозного больного мозговая активность снижена, но есть. У трупа её нет. У него её нет. Но при этом его тело ведёт себя так, как будто он... просто спит.
Арсеньев отступил на шаг. Он не верил в чудеса. Он верил в улики, мотивы и алиби. Но сейчас его внутренний детектор перегрузки зашкаливал.
— Что вы мне втираете, Паша? Он что — живой?
— Нет, — твёрдо сказал Таманцев. — Врачи «Скорой» констатировали смерть в 21:47. Дыхание отсутствует, сердечная деятельность отсутствует, реакция зрачков на свет отсутствует. Я повторно проверил — зрачки расширены, не реагируют, роговица мутнеет по всем признакам классического увядания. Он мёртв по всем юридическим и клиническим параметрам. Но физиологически... я не знаю. Такого не было в моей практике.
— Тогда почему вы мне это рассказываете, а не звоните в Москву в институт судебной медицины?
— Потому что, — Таманцев понизил голос до шёпота, — час назад я нашёл вот это.
Он подошёл к сейфу в углу комнаты, набрал код, достал небольшой герметичный пакет. Внутри — обычный диктофон. Старый, потёртый, китайский, каких продают миллион на любом рынке.
— Лежал в кармане брюк Ветлицкого. Он туда не влезает — брюки узкие, силуэтные, инородный предмет был бы заметен. И тем не менее. Я включил.
Таманцев нажал на кнопку воспроизведения.
Из динамика раздался голос. Спокойный, чуть хрипловатый, с лёгкой усмешкой богатого человека, который привык, что мир вращается вокруг его амбиций.
*— Всем, кто меня слышит. Меня зовут Станислав Ветлицкий. Я сделал эту запись восемнадцатого октября, за два дня до своей смерти. Если вы слушаете её сейчас — значит, меня убили. И если вы решили, что я буду лежать тихо и не мешать вам делить моё наследство, вы ошибаетесь.*
*Я не знаю, кто именно. Но я знаю, за что. Три года назад я санкционировал операцию, в результате которой погибли люди. Их было пятеро. Четверо из них — хорошие люди, которые просто оказались не в том месте. А пятый... Пятый должен был умереть. Это была моя ошибка, и теперь кто-то требует плату.*
*Но самое страшное не в том, что меня убьют. Самое страшное — в том, что меня обвинят в убийстве, которого я не совершал. Запомните эти слова, когда будете копаться в моём мёртвом теле: у меня есть алиби. И оно надёжней, чем вы думаете.*
Диктофон замолчал.
Тишина в морге стала вязкой, почти осязаемой. Лампа на стене мигнула, но выдержала.
Арсеньев перевёл взгляд на труп. На лицо Ветлицкого, которое казалось таким спокойным. И в этот момент ему показалось, или веки мёртвого миллиардера действительно дрогнули?
Он наклонился ближе. Протянул руку, чтобы проверить пульс на сонной артерии — хотя какой пульс, это же идиотизм.
И тогда труп открыл глаза.
Серые, живые, осмысленные глаза уставились на следователя. Губы Ветлицкого шевельнулись, и из горла вырвался не хрип, не стон, а членораздельный голос. Тихонький, как скрип половицы:
— Вы... Арсеньев? Мне сказали, вы единственный, кто не берёт взятки. У нас три минуты, пока они не вырубили свет.
Таманцев выронил скальпель. Звон металла о кафель прозвучал как выстрел.