Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга III (страница 41)

Старшина Утеп спешился у белой юрты Исхака и велел ша-барманам согнать к ней всю бедноту аула. Перед оробевшими людьми держал речь:

- К нам в волость прибывает начальство. Нас винят в том, что мы, в Чингизской волости, отбились от рук и уже несколько лет не платим царские налоги, также и недоимки. Поэтому сановники и едут к нам, - хотят в три дня собрать налоги за нынешний год и недоимки по прошлым годам. Также готовьтесь отдать карашыгын для кормления и содержания сановников из города. Начальство уже прибыло, остановилось в Ак-Томаре, у Бокенши. Вызвали к себе всех биев, аткаминеров, волостного писаря. Я тоже тороплюсь туда, мне держать ответ перед сановником за вас. Меня самого загнали в угол, и я тоже не собираюсь вас жалеть! Завтра же к полудню отдайте долги, чем хотите - деньгами ли, скотиной. Не соберете денег - заберу последнюю дойную корову или пяток коз, или лошадь и погоню к сановнику!

Все это он повторил в других иргизбаевских аулах и к ночи ускакал со своими атшабарами в Ак-Томар.

Так все и началось. До самых сумерек шатались по аулу растерянные бедняки, словно неясные тени, не находя себе места.

То, чем пригрозил Утеп, не было шуткой. Завтра же он выполнит угрозу, не посмотрит ни на какие слезы, отнимет последнее. Разве в прошлом Утеп не так же поступал?

И, встревоженные, вконец убитые безысходными думами, батраки и бедные «соседи» потянулись к белым юртам своих хозяев.

В дом Исхака пришел вечером верблюжий пастух Жумыр. На голове - свалявшаяся, местами протертая до кожи, мерлушковая шапчонка, на ногах изношенные войлочные сапоги. Чапан по виду напоминал тряпку, выброшенную на кочевой стоянке и пролежавшую там, на земле, немалое время. Опоясан он был обрывком узкого потрескавшегося ремня, который жутким образом наводил на мысль, что человек сначала повесился на этом ремне, затем сорвался и ушел от виселицы нужды, перепоясавшись снятой с шеи ременной петлей.

В байской юрте никого из посторонних не было - только Исхак и его любимая супруга, надменная смуглая байбише Ма-нике. Оба возлежали на высоко взбитой постели, подсунув под локти груды подушек.

Маленький старый пастух, умаявшийся за целый день беготни за верблюдами, стал у порога и, глядя красными воспаленными глазами на байбише, заговорил с робким видом:

- В доме хоть шаром покати, очаг мой пуст, нечем мне платить недоимки... И карашыгын... и налог за дым... Разве я могу? Вы же сами знаете. Всего скота у меня - единственная кобылица. Как мне быть?

- Е-е, а мы тут при чем? - ворохнулся на подушках дородный Исхак.

Байбише, даже не обернувшись, выпятила свои большие губы и, шумно выдохнув, произнесла затем:

- Ты что? Разве мы - волостные или старшины? Налоги не мы взимаем. Так что за этим не обращайся к нам. Убирайся, не беспокой людей!

Старик не ушел, выжидая чего-то.

- Апырай, а я надеялся. думал, что заступитесь, спасете, как это говорят, бедного человека за его труды. - пробормотал он.

- Уай, за какие это труды? - язвительно сказала байбише, решив взять в свои руки бразды правления в разговоре. - За что нам спасать-то тебя?

- За то, что я послужил вам немало. И не только я тружусь ради ваших верблюдов, но и старший сын мой, которого вы переименовали в Борибасара, ходит в пастухах твоих ягнят.

В ту же минуту, услышав свое имя, вошел в юрту и сел рядом с отцом у входа худой, вислоносый мальчик. Он был босиком, грязные ноги его потрескались до крови.

- Но я тебе немало давал за твой труд! - повысил голос Исхак.

- Чего-то я не помню, карагым, чтобы ты давал... а я брал...

- Как не помнишь? А кто питается из моего казана всю зиму и лето? Не ты ли со своей семьей? - взвилась с подушек бай-бише.

- Какое там питание. Худая кормежка! Остатки от сорпы, кости одни. Такой корм добрый хозяин и собаке постесняется дать.

- Е, а у тебя, оказывается, язык без костей, старое помело! А если я скажу тебе, что хорошая собака лучше плохого пастуха верблюдов, что ты сделаешь со мною? Убьешь, наверное?

- Уай, байбише, зачем выкалываете глаза слепому! Ты мне лучше скажи, почему вы сыновьям моим дали собачьи клички? Значит, для вас мы хуже собак. - умолкнув, с обиженным видом, пастух Жумыр ушел из байского дома, увел с собой мальчика.

У Жумыра трое малолетних детей, самому старшему, который приходил с ним, тринадцать лет. Второй чуть младше, а третий - совсем малыш. Старших отец назвал Такежаном и Исхаком. Когда Жумыр пришел в «соседи» к новому баю, вздорная байбише была возмущена тем, что имена его детей были такими же, как у двух сыновей Кунанбая. К тому же Исхак был ее мужем. Она порешила тогда:

- Негоже, чтобы никудышной собачонке давали кличку Бо-рибасар - волкодав. Сущая наглость для жатаков давать сыновьям имена своих мырз! Мальчишек переименовать - одного пусть так и зовут теперь Борибасар, а второго - как нашего охотничьего пса, Корер.

Вот так были забыты настоящие имена двоих сыновей Жу-мыра, они стали жить с собачьими кличками. Беспредельными были презрение и нелюбовь бая к своим работникам, ждать от них человеческой помощи было бесполезно, - потому и ушел без всякой надежды Жумыр из юрты толстого бая Исхака и его такой же толстой байбише Манике.

В тот же вечер на краю аула бая Такежана, в серенькой юрте старухи Ийс тоже царила печаль. Выдаивая свою единственную корову, старуха плакала, слезы давно текли по ее лицу.

На руках у Ийс остались двое внуков, Асан и Усен, - вскоре после гибели Исы умерла и его жена, молодая невестка, и старуха поднимала детей одна. Сиротам было - одному шесть лет, другому четыре года. Они не голодали благодаря тому, что у них оставалась серая корова, - и вот ее завтра должны были увести из-за недоимок и черных поборов. Старуха доила свою кормилицу в последний раз, отчаянно скорбела и думала, чем завтра кормить маленьких внуков. Вскипятив последнее молоко, дав его покушать детям, старуха уложила их спать, а сама пошла в дом бая Такежана.

Там оставались байские сын Азимбай и жена Каражан, сам же Такежан отъехал по вызову чиновника в административный аул на земле Бокенши. В этом году Такежан снова был волостным старшиной. До старой Ийс в его юрту уже приходили двое бедняков, тоже просили помочь с налогами, - но так и ушли восвояси, ничего не получив. Один из них был Канбак, аульный сторож и охранник стад. На его просьбу о помощи Азимбай ответил: «Недавно волки задрали у тебя двух ягнят, а ты спал в это время. Я тебя отругал, а ты что мне ответил? Ты же меня поносил! Тогда я и подумал: «Ничего, скоро придется платить недоимки, посмотрим, как ты забегаешь!» Вот и пришел этот день!

Канбак не вынес издевательства Азимбая и бурно запротестовал, напомнив, что он три года платил и недоимки, и черные поборы, и ни разу не обращался к нему за помощью. А хозяин, со своей стороны, ни разу не заплатил ему за труды и, значит, держал его за раба! Перепалка обратилась во взаимную ругань и оскорбления, Азимбай наконец выматерил Канбака, исхлестал плетью и вытолкал вон из своего дома.

Вторым приходил доильщик аульных кобылиц Токсан. Много лет он работал на Такежана, изнывал у его порога, пытаясь заработать на калым за нареченную невесту. И вот ему уже тридцать пять лет, а калым стоимостью в пять верблюдов все еще не выплачен, и живет Токсан до сих пор бобылем, не имея собственной крыши над головой. Коварный Азимбай уже пять лет нещадно издевается над Токсаном, обещает выкупить для него невесту, и под это обещание ничего не платит работнику. Его будущий тесть тоже из прислуги Такежана, так Азимбай шепчет и ему, чтобы он не торопился отдавать дочь за Токсана, обещая со временем выдавить из него более значительный калым.

Дело в том, что Токсан очень хороший доильщик кобылиц, и если он выплатит калым и женится, то ни за что не останется у Такежана, уйдет к другому хозяину. Азимбай хорошо знает об этом и потому путает и вяжет Токсана без веревки, крепко держит при себе... Сегодня молодой бай снова его запугал, задурил и отправил ни с чем назад.

А теперь, вот, пришла старая Ийс. Плача, она стала жаловаться байбише Каражан, рассказывая о своей последней беде. Смиренно напомнила, что она одна плетет веревки и арканы для аула, плетет конскую упряжь, сбрую, волосяные канаты-жели. Слезы старухи как будто тронули байбише, и она обратилась к сыну:

- Но разве не вывели эту бедняжку из списка тех в нашем ауле, которым надо платить налоги? Разве ее очаг не отделен от нашего шанырака?

Такая мягкотелость матери пришлась сыну не по нраву, и он резко ответил ей:

- Я, что ли, должен был делать это? И зачем только вы мне про это говорите, апа?

Старуха Ийс:

- Не дайте забрать коровку! Она кормит сироток моих. Без нее - что нам делать?

Но ничто не смягчило Азимбая: у него был свой расчет. Он хотел навсегда привязать Ийс к своему порогу. Пусть несчастья раздавят ее, и тогда ей деваться будет некуда, и она до конца своих дней будет вить веревки для них и плести ремни. Угадав по молчанию Азимбая, что он не собирается ей помочь, старая Ийс навзрыд заплакала и заголосила:

- Мой сын Иса, свет жизни моей, простудился и умер, спасая твоих овец! В буранную ночь побежал за стадом, почти раздетый, погиб ради твоего благополучия! А ты даже о его сиротах не подумаешь! Пожалел бы их, молодой бай!