Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга III (страница 43)
- Акетай! Отец родной! Не убивай нас!
- Прости, агатай! Мы виноваты!
- Еще появитесь в этом ауле, чтобы забирать последних козлят у людей?
- Нет, нет! Будь я проклят!
- Кафиром8 буду, если еще раз появлюсь здесь!
- А властям будете жаловаться на нас?
- Не будем! Молчать будем!
- Никому ничего не скажем, что видели, что знаем! Только пощади, не бей! Клянемся жизнью, не скажем.
- Еще бы! Прикажу вас бить, - все равно этой жизни лишитесь! Подохнете, как собаки! Какую клятву дадите, что будете молчать?
- Ойбо-ой! Любую дадим! Хотите, поклянусь на Коране, прижав его к груди? - вопил Далбай; ему вторил Дуйсен.
Базаралы, однако, не торопился им поверить. По-прежнему перемигиваясь с джигитами, он продолжал допрос:
- А как следует с вами поступить, если сейчас поклянетесь, а потом нарушите клятву и пожалуетесь начальству? Напустите на нас его гнев?
- Быть нам навеки опозоренными!
- Быть проклятыми!
- Е, вам веры мало! Неужели завтра придется ночью прийти к вам и зарезать вас в ваших домах?
- Приходи и режь, если мы окажемся такими неверными псами!
- Тогда прижмите Коран к груди и клянитесь!
- Поклянемся, апырау!
- И больше не придете в аул за недоимками, за карашы-гын?
- Не придем, ойбай-ау!
- Тогда принесите Коран! - велел Базаралы присутствующим в юрте.
- Уа, какой может быть Коран в нищем ауле? - начал было Абди, но Базаралы жестом руки остановил его.
- Коран есть, не говори так. Вон там возьми, за уыком!
Сержан быстро смекнул, в чем дело, и вытащил из-за выгнутой жердины верхнего остова юрты довольно пухлую рукописную тетрадь. Подал ее Базаралы. Это был не Коран, а стихи Абая, переписанные прошлой зимой, которые Базаралы читал вслух молодежи жатакского аула. И неграмотный Далбай даже и не подумал, что протянутая ему тетрадь - вовсе не Коран. Да и старшина Дуйсен, с отчаянной готовностью протягивающий руку к тетради, чтобы скорее прижать «Коран» к груди и произнести клятву, ничего не заметил.
Произнеся слова клятвы, поцеловав «Коран», оба незадачливых посланца от налоговой службы поспешно уехали восвояси, спасая свои души.
Таким образом, благодаря находчивости Базаралы, единственный аул жатаков остался в стороне от всеобщего вымогательства властей города и степи. Чиновники налогового ведомства так и не дошли до этого аула. Их обвели стороною и повезли дальше.
Вскоре огромный обоз и конфискованные стада подошли к землям иргизбаев. Сборщики налогов прошлись по аулам Таке-жана, Исхака. Впереди ехали самые рьяные налоговики, ведомственные из города и местные, от степных властей, урядники Кокшолак и Сойкин, аткаминер Утеп, атшабар Далбай, Кабан-карин и другие.
В окружении таких биев, как Жиренше, Такежан, крестьянский начальник Никифоров покойно продвигался на степном тарантасе вслед за передовой группой хищников и фискалов. В иргизбаевских аулах семьи Кунанбая особенно не задерживались. Проскочили дальше, выхватив со двора Жумыра серую кобылицу, пять коз у Канбака, единственного годовалого стригунка у Токсана и серую коровенку старухи Ийс. Весь скот ретивые атшабары погнали вперед, скорее вон из аула, торопясь присоединить к ушедшему вперед огромному стаду угнанных животных. Плачущие в голос бедняки бежали следом, не в силах отстать от своего угоняемого скота.
Когда приставы и атшабары, уводившие корову Ийс, выгоняли скотину за край такежановского аула, истошный крик старухи достиг соседнего аула Абая. Услышав этот крик, Дармен, выезжавший оттуда вместе с Баймагамбетом, свернул с пути и галопом прискакал в аул Такежана. Он увидел, как малолетние сироты Исы, громко ревя, идут с двух сторон увлекаемой за веревку, понуро шагающей коровы, держа ее за рога. Дармен знал семью покойного Исы, куда в прошлом году посылал его Абай, чтобы устроить достойные похороны отважного пастуха. Увидев Дармена, старая Ийс вскричала еще громче, заплакала отчаяннее.
- Родной, заступись! Что будет с нами, светик мой?
Дармен, спрыгнув с коня, бегом устремился к Далбаю.
- Кровопийцы! Отдайте корову! - яростно крикнул Дармен. -Не видите - дети?!
- Пошел прочь! - рявкнул Далбай и замахнулся камчой.
Дармен быстро выхватил нож из ножен и одним махом перерезал веревку, за которую, в общей связке с другой скотиной, тащили серую корову. Она, словно быстро сообразив, повернулась назад и бегом побежала обратно к аулу. В это мгновенье, жутко матерясь и размахивая плетками, кучей наскочили урядники и атшабары: Утеп, Жакай, Кабанкарин. Кабан хлестнул плетью Дармена по голове. Дармен тоже стал отмахиваться плетью. Однако он был пеший, противники же на конях. Лицо Дармена окрасилось кровью. Увидев это издали, Баймагамбет с места рванул галопом и, примчавшись на помощь, закрыл собой джигита. Но его стали оттеснять в сторону Утеп, Жакай и другие. Увидев, что ему не справиться со всеми, Баймагамбет поскакал к аулу Абая, в виду которого происходила эта схватка.
А уже навстречу ему несся во весь опор Абиш, размахивая над головою камчой. Заметив кровь на лице Дармена, Абдрахман весь побелел от ярости. Подскакав к Кабанкарину, он перехватил за кнутовище его камчу и с такой неожиданной силой дернул в сторону атшабара, что тот вылетел из седла и грохнулся на землю. Увидев перед собой джигита в военной форме, Кабанкарин совершенно растерялся, изрядно струсил и стал отползать в сторону.
Пристав Сойкин издали увидел потасовку, из-за которой движение растянутого стада задерживалось, и, хрипло матерясь, отведя для удара руку с зажатой в ней плетью, помчался в сторону дерущихся степняков - усмирять, бить, приводить в порядок. Поравнявшись со старой Ийс, которая кинулась бегом вслед за своей коровой, пристав с ходу ударил старуху. В тот же миг на него наехал Абдрахман, схватил его коня под уздцы.
- Свинья! Ах ты, свинья! - бешено крикнул Абиш.
Услышав слова на русском, увидев перед собой человека в юнкерской форме, Сойкин растерялся. Но быстро опомнился и хрипло проревел:
- Кто такие?! Откуда бунтовщики! Я вам покажу сейчас!
В это время подоспел Абай.
Одновременно подъехали Никифоров на тарантасе и сопровождавшие его верхом бии. Набежала и большая, шумная толпа плачущих женщин, разъяренных мужчин. Со всех сторон, окружив повозку, степняки стали с угрозами подступаться к начальству и своим биям, Такежану и Жиренше. Абай прикрикнул на них:
- Не видите? Сейчас разгорится пожар. И первыми сгорите вы! Уносите ноги, пока живы! Скорее! А с чиновником буду говорить я!
Абай яростно напирал на биев, и, увидев его в таком гневе, Жиренше и Такежан стали заворачивать коней. Никифоров, наблюдая это, изрядно перепугался. Толпа разъяренных кочевников все ближе подступала к нему. Увидев гнев Абая, слыша его крики, толпа возбудилась еще больше. И тогда Никифоров громким окриком стал осаживать своих людей - Кокшолака, Сойкина, Кабанкарина. Атшабары отступили...
Абай давно был знаком с Никифоровым. А прошлой ночью они в ауле Такежана успели поговорить за ужином.
Разговор в основном шел о том, чтобы сбор налогов в степи прошел законным образом, без нарушений и местнического произвола. Обычно уверенный в себе, властный чиновник Никифоров в этот раз держался крайне сдержанно, даже нерешительно. Ему не нравился разговор, не по душе ему был и сам Абай, но, не желая ссориться с сильным родом Кунанбаевых, чиновник согласился заночевать в ауле Такежана. Действуя тайно, через урядника Сойкина и старшину Жаманка-рина, он мог бы отхватить от черных поборов немалый кусок, и ради этого готов был закрыть глаза на то, что вместе со сбором царских налогов местная власть собирает и «черный» налог, устанавливая его размеры по собственному произволу.
Но открытое заступничество Абая за бедное население испугало и насторожило нечистого на руку чиновника.
В ночном разговоре Абай добился ясности в том, что от черных поборов освобождаются все неимущие, и поборы перекладываются на богатых. Никифоров пообещал это, опасаясь решительных выступлений Абая против него уже в городе.
И сегодня, во время назревающего бунта, Никифоров остановил своих урядников и конвой, готовых приступить к расправе над отчаявшимися ограбленными бедняками.
К тому же немедленно был остановлен «налоговый гурт» и возвращен малоимущим хозяевам весь отобранный скот.
Но чиновник, струсивший перед Абаем, как только они расстались, написал и отправил в город донос на него, обвиняя Абая в разных незаконных действиях...
Прошло несколько дней. В последнее время Абаю все чаще хотелось уединения, он сторонился людей и проводил время в тишине очага Айгерим, читая книги. И сейчас он сидел возле кровати, с раскрытой книгой на коленях, но не читал, а о чем-то думал, уставив печальные глаза в неведомое пространство.
Айгерим занималась по домашности, неслышно передвигаясь по юрте. Она поглядывала на мужа спокойно, без какой-либо тревоги, видя его за его обычным занятием, с книгой в руках. В последние два дня он несколько раз просил ее принести ему карандаш и бумагу, что означало время рождения нового стихотворения. Любящая, внимательная Айгерим давно уже научилась понимать подобные его состояния и благоговейно относилась к ним. Она оберегала его творческое уединение и, храня его душевный покой, не допускала в дом посторонних людей. И даже молодежи из поэтического круга Абая мягко, но решительно заявляла: пишет стихи, собирайтесь без него, в другом месте.