Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга III (страница 42)
Азимбай грозно рявкнул на старую женщину:
- Вон из дома! Хочешь пеню за него выколотить? Попробуй, взыщи! Прочь от меня!
И он прогнал старую Ийс. Азимбай решил оставить ее без коровы, чтобы она теперь навсегда осталась в его ярме.
Ийс ушла, проклиная его.
- Чтобы вовек не видать тебе удачи! Будь ты проклят, пусть на тебя падут все мои несчастья! Чтобы слезы моих сироток отлились на тебе! Мне бы лучше к врагу пойти за помощью, нежели к тебе! - Так проклинала старая Ийс Азимбая, шагая в темноте к своему дому.
Она проплакала всю ночь, обняв своих малышей-сирот. До утра ворочалась и вздыхала. Тихо причитала, обливаясь слезами:
- Сиротинушки мои... Несчастные мои... Да куда же нам теперь деваться... Куда приткнуться головой.
Подобные плачи и горестные стенания звучали в ту ночь во многих аулах иргизбаев - у Акберды, Майбасара, Ирсая.
И богатые баи родов Котибак, Жигитек, Бокенши слышали от своих батраков в эти дни одни жалобы, мольбы о помощи и проклятия.
В ауле Сугира в роду Бокенши уже началось взыскание налогов и недоимок. Бии и аткаминеры так и кружились угодливо около крестьянского правителя Никифорова, ждали от него указаний. Называли степняки Никифорова - «Никапора». То и дело слышалось:
- Е! Сам Никапора так велел!
- Никапора нынче свиреп!
- Никапора - строгий нашалнык!
Этим баи и продувные старшины запугивали простодушный народ.
Заночевав в ауле Сугира, наутро команда сборщиков налога принялась беспощадно выколачивать из бедного населения Бокенши, Борсак, Жигитек все эти недоимки, подушные, кибиточные и черные поборы. Стоны, плач и вой бедняков поднялся над черными юртами.
В эти дни особенно устрашающе звучали имена тех налоговиков, которые не знали никакой жалости к людям. Одного пристава народ прозвал Кокшолак, что означало - серый лютый волк, другого урядника назвали Сойкан, хищник то есть, - из-за созвучия этого слова с фамилией пристава - Сойкин. И Кокшо-лак, ненасытный взяточник, и Сойкан - не только взяточник, но и любитель помахать плеткой, вполне соответствовали своим прозвищам. Так, для острастки, накануне урядник избил посыльного Далбая. За некоторую задержку скота недоимщиков Сойкан в кровь исхлестал пятерых из рода Борсак. Следя за его действиями, аткаминеры мрачно пошучивали: «Он ничего не разумеет, кроме взяток и плетей! Все остальное он не принимает, словно отраву!» В стае лютых налоговиков подвизался еще и писарь Чингизской волости Жаманкарин. За его лютый нрав и бешеную злобность бедняки рода Бокенши прозвали его - Кабанкарин - черный кабан.
Все эти волки лютые, хищники алчные, кабаны черные нещадно терзали тела и души людей.
Ночью за картами, с приставом и урядником, Кабанкарин договорился с русскими представителями власти, что они будут действовать дальше заодно с Такежаном, Жиренше и другими степными воротилами. Городские власти прибыли в степь, чтобы собрать с населения покибиточный налог - «за дым», а заодно выколотить из аульчан недоимки за прошлый год. Воротилы предлагали им вытрясти из народа еще и карашыгын, которые в казну не пойдут, - но кое-что благополучно осядет в их карманах. Кабанкарин доходчиво объяснил, что черные поборы будут поделены между городскими и степными властями таким образом, что все будут очень довольны, в том числе и главный начальник, крестьянский правитель Никифоров - Никапора. Кабану недолго пришлось уговаривать волка Кокшолака и хищную птицу Сойкана, они очень быстро все поняли. Узнав об этом, старшины и бии - Такежан, Жиренше, Бейсенби - заулыбались, быстренько перемигнулись. К их клике прилегали и старшины Утеп, Кусен, Тойшыбек, Бокембай, Абылхайыр.
Смрад взятки заставлял трепетать ноздри всех этих хищников. Они вели себя как звери-падальщики или же как птицы-стервятники, со всех сторон устремляющиеся к зловонному трупу. Казалось, сбежались и слетелись эти трупоеды со всех окрестных гор - Орды, Догалана, Шуная, Ортенды.
Итак, на второй день начался жестокий набег налоговиков. У большинства кочевников среднего достатка денежных средств было немного, а у бедняков денег вообще не водилось, лишь в окованных сундуках у богатых баев лежали припрятанные пачки кредиток. А налог с дыма, недоимки и черные поборы начислялись деньгами, и потому у несостоятельных должников забирали скот. Причем оценивали его заведомо по низкой стоимости.
Плетями и нагайками, под угрозой оружия, выгонялся скот из аулов. Из многих дворов его забирали подчистую, не оставляя ни единого барана, коровы или коня. Стон поднялся над аулами. Кричали женщины, плакали дети. Старые матери причитали, словно по покойнику.
Как будто страшные потоки сели обрушились на аулы кочевников, унося с собою все, чем они существовали на этой земле.
Чем дальше продвигался к Кызылкайнару страшный поток налогового набега, тем длиннее вытягивалось угоняемое разномастное стадо. А за этим черным потоком шли толпы плачущих людей, у которых отобрали все средства к существованию, убили саму надежду на жизнь. Они никак не могли отстать от своей отобранной и угоняемой скотины - своего единственного достояния. В гневе, горечи и отчаянии люди слали проклятья насильникам. Ни один бедняцкий аул Бокенши, Жигитек, Коти-бак не уберегся от них. По всему Чингизскому округу прошла эта черная беда, не миновав ни одной бедной кибитки на всех джайлау.
В далеком урочище Суык-Булак расположился большой аул жатаков из рода Жигитек. В этом ауле жили отважные люди, такие, как Базаралы, Абди, Сержан, Аскар, старый Келден. Слухи о том, что повсюду бедный люд отчаянно стонет из-за непомерных налогов и карашыгын, дошли и до них.
- Что будем делать, когда придут и к нам? Денег у нас нет, скота - всего по паре коз, считанные овцы, дойных коров держим на два двора по одной. Идет слух, что и это все забирают. Поверят ли нам, что прошлогодний кун Такежана вконец разорил нас? - сказал аксакал Келден.
Он говорил это, придя к Базаралы, тревожась не за себя, но за всю общину жатаков. Что будет с голодными, нищими очагами, с исхудавшими детьми и слабыми стариками?
Базаралы лежал больной. Однако, подняв голову с подушки, спокойно ответил:
- Пусть приходят, а там посмотрим. Ни одна живая душа просто так не отдаст последнее, что имеет. А пока передай нашим крепким джигитам, Сержану, Абди, Аскару, и всем остальным, чтобы никуда из аула не уезжали. А когда приедут загребалы, пришлите ко мне, пусть сначала поговорят со мной.
Атшабары от сборщиков налога появились сразу пополудни. Их было трое. Самым устрашающим из них был безрассудный Далбай, с медной бляхой на груди, размером с крышку чайника, и с огромной кожаной сумкой на боку. Спешившись, он пошел по аулу, нахлестывая плеткой по этой сумке, и с такой свирепой рожей, что бабы и маленькие дети задрожали от страха. Даже бешено лающие аульные собаки испуганно пятились от него.
Рядом с Далбаем шагал старшина одного из аулов Жигитека, столь же дурной и безрассудный, надутый спесью - по имени Дуйсен. Для вящей убедительности своей власти, атшабары от налоговиков прихватили с собой в качестве подручника молчаливого джигита Салмена. Атшабар и аульный старшина, вытащив бумагу, подступили к крайним юртам. Им не терпелось скорее разгуляться, наброситься на дойных коров и коз с козлятами, стоявших во дворах в ожидании послеобеденной выгонки скота на пастбище.
Подошли старый Келден и джигит Абди, аксакал обратился к Далбаю: «Вас ждет Базаралы. Будьте людьми, пойдите сначала к нему, он хочет говорить с вами».
- Е, кто такой этот Базаралы, чтобы я пошел к нему? Пусть сам приходит сюда! Ишь, строит из себя божка! Пусть попробует подойти, а я посмотрю на него!
- Базаралы болен, в постели лежит. Поэтому и зовет...
На что Далбай, в один момент взъярившись, стал замахиваться на старика плетью. В это время Сержан, подойдя сзади, перехватил камчу и с силой рванул за рукоять. Крепкий ремешок петли, больно впившись в кисть руки, потянул за собой, и атшабар упал навзничь на землю.
Аткаминер Дуйсен с криком ярости кинулся к Сержану, но его схватил за ворот Абди, встряхнул с силой и бросил наземь. Сержан успел только сообщить:
- Базаралы велел, чтобы мы притащили налоговых шабар-манов к нему, - и, насильно подняв с земли Далбая, стал подталкивать его в сторону юрты Базаралы.
Оглушенного Дуйсена дюжий Абди потащил волоком. Молодой, тихий джигит Салмен перепугался насмерть и, не произнеся ни слова, покорно следовал за всеми.
Базаралы не стал тратить много слов, лишь сказал:
- Знаю, что вы со вчерашнего дня рыщете по аулам, как волки. Довольно! Будет с вас. Теперь, джигиты, заголите им зады и
всыпьте как следует! Абди, Сержан, ну-ка, возьмите в руку камчу!
На Далбая и Дуйсена дружно навалились Аскар и еще три джигита, уложили на пол лицом вниз. Абди и Сержан, поплевав на ладони, встали с плетками в руках над шабарманами налоговиков.
При виде тяжелых плеток в руках здоровенных джигитов, шабарманы завопили, прося пощады у Базаралы. Он же, подмигнув джигитам, все еще не давал команды начать порку. Повременив, достаточно послушав мольбы и вопли шабарманов, Базаралы с кровати свесил голову над ними и молвил:
- Как бы я ни поступил с вами, все для вас будет мало, собаки! Е! Никто не придет к вам на помощь, если я даже буду убивать вас!