Мухтар Ауэзов – Путь Абая. Книга III (страница 40)

- На твой вопрос отвечу одно: решимость таких действий зрела в душе многих обиженных людей. Но окончательно решиться на это никто не мог, сознание наше здесь, в степи, еще не пришло к этому. Чтобы призвать русское крестьянство к топору, нужен был Чернышевский. Однако тех, у кого достаточно накопилось в сердце обиды и гнева, было и у нас, в степи, немало. Словом, многие чувствовали, что нельзя покорно сносить все обиды и надо бороться, однако высказать это вслух не могли. Я бы сказал, что и решимости на борьбу не хватало. И дерзкий набег Базаралы оказался неожиданным уроком для всех. У нас в степи еще не понимают, что не жаловаться надо, а драться с оружием в руках. Я много передумал об этом - и скажу вам, джигиты, что поступок Базаралы исходил все же не только от его разгневанного сердца, а родился как вырвавшаяся наружу неудержимая сила народного гнева. Набег Базаралы - это большое, беспримерное событие в нашем краю, и оно послужило во благо народу, пробуждая его. - Высказав это, Абай снова задумался и смолк надолго.

Присутствующие в доме тоже молчали, ожидая продолжения слов Абая. Абиш, в глубокой задумчивости, кивнул самому себе... И снова, переменив позу, Абай заговорил, продолжая отвечать сыну:

- Ты еще спрашивал, сознательно ли Базаралы пошел на это дело... Я-то знал и раньше, что в его душе всегда бродили такие мысли и желания. Ну а побывав на каторге, вернувшись оттуда, он, конечно, вполне уразумел, что ему надо делать. Сознательно пошли в набег и те сорок джигитов, которых он отобрал и призвал. У меня есть знакомый старик-жатак, зовут Даркем-бай, - который носит в своей великой душе все невысказанные страдания и все печали народа, вот он бы мог лучше меня рассказать вам всю подноготную этой небывалой барымты. Ну а на последний твой вопрос, как я, ваш Абай-ага, смотрю на это событие, то вот тебе мой самый краткий и ясный ответ: всеми помыслами и всеми делами своими я на стороне этих людей! -Так завершил Абай свой пространный ответ сыну.

Затем, вновь через небольшое молчание, вдруг встрепенулся и словно преобразился весь: в глазах вспыхнул огонек, речь стала быстрой, горячей:

- И все же я в долгу перед Базаралы! В долгу перед горсткой этих отважных джигитов! И перед всеми другими, неизвестными, которые стоят за ними. Эти люди совершили подвиг. А я обязан - воспеть их подвиг, их смелый поступок и донести эту песнь до людей нынешнего поколения и всех последующих поколений. Но сделать это обязан не только я один, - а все мои юные друзья, молодые акыны, которые находятся здесь! Пишите все! Рассказывайте веским языком поэзии о народных печалях, страданиях! И этим поможете народу осознать свое горе, - затем, чтобы он смог преодолеть его.

При этих словах молодежь так и встрепенулась, подняла свои головы и, воодушевленно переглядываясь между собою, всей душою восприняла наказ своего ага и учителя.

Абиш сполна получил ответы на все свои вопросы. Он был удовлетворен ответами Абая, но сыну хотелось еще о чем-то спросить у отца.

- Последнее у меня, ага! Если посмотреть на то, чем завершилось это дело, то можно с горьким сожалением признать, что Базаралы принес простому народу еще больше страданий. Разве бедняки степи сделали не такой вывод? А вы сами, что думаете по этому поводу, ага?

На этот вопрос Абай тоже не спешил дать ответ. По каким-то своим внутренним соображениям, он сидел и, прищурившись, смотрел на одного только Дармена. Будто увидел в нем, в сияющем молодостью и здоровьем, приветливом лице джигита, самый верный ответ на заданный ему вопрос. Чуть заметно улыбнувшись, он порывисто наклонился к Абишу и молвил:

- Да! Многие столкнулись с еще большей нищетой и обездоленностью. Забрали дойных коров, отняли верховых лошадей - может ли быть большая беда для степняка? И стало бы великой печалью это значительное для степи событие, если оно родило в памяти людей только порицание и отвращение. Но я хорошо знаю, что не только Базаралы, Даркембай, Абылгазы не сожалеют о содеянном, нанеся сокрушительный удар по шайке

Такежана, - но и все сорок джигитов! Многие из них впоследствии ушли в дальние районы Арки и, переменив свой кочевой образ жизни, стали жить оседло и сделались землепашцами. И мой друг-жатак, старик Даркембай, дядя Дармена, тому хороший пример. А ведь он уже стоит на пороге своего семидесятилетия!..

А еще скажу: нельзя о событиях такого значения судить только по тому, насколько хуже или лучше стали жить люди после них. И результатом крупного народного выступления нельзя признавать только успех, приблизивший народ к лучшей доле. И наоборот - считать его безуспешным, если цель восстания не достигнута. А вы только представьте, что действия Базаралы привели бы лишь к приумножению поголовья коров у жатаков и лошадей у жигитеков, и на этом бы все мирно завершилось! Велика ли была бы польза и достоин ли пример для истории казахов? Открылись бы у них глаза, чтобы увидеть свой дальнейший путь? И чтобы это произошло - сколько же «голов лошадей», «дойной скотины», «верблюжьих связок» надо было бы передать бедным людям? Апырай! Разве с такими соображениями надо подходить к этому событию? Если на денежную меру переводить историю, то мы далеко не уйдем и в своем сознании останемся на уровне лавочника-перекупщика!

А что у нас получится, друзья мои, если мы будем все расценивать иначе? - продолжал Абай дальше. - Вот вам пример из истории России. Восстание Степана Разина было потоплено в крови. Крестьянская война Пугачева закончилось тем, что его четвертовали на Лобном месте возле Кремля. Все это печально: если смотреть на события глазами несчастных детей того же Разина или Пугачева, оставшихся обездоленными сиротами, если мерить события лишь ценой обездоленности народа, слезами старых матерей и отцов, - то можно засомневаться в праведности тех, кто выходил на смертельную схватку с царизмом. Но разве истина в этом? Разве не поставила история России на свои достойные места этих страшных бунтовщиков? Так и поступок нашего Базаралы - это не деяние, приведшее бедный люд к еще большей бедности. Это подвиг, который возвысил народ. И в понимании этого - наше с вами пробуждение, и мы должны пробуждать сознание народа, чтобы он стремился к высоким свершениям.

Слова Абая произвели на присутствующих большое впечатление. Глубокая тишина наступила в юрте. Абиш восторженным голосом воскликнул:

- «Из искры возгорится пламя!»

Абай ласково посмотрел на Абдрахмана и улыбнулся.

Аул Абая перекочевал в урочище Кызылкайнар, где, кроме узенькой извилистой речки, немало водоемов с ключевой водою и родников. Пастбища с сочной травою просторны, потому и стоят рядом множество других аулов, прикочевавших вслед за аулом Абая. Из одного только рода Иргизбай их больше десятка, помимо них расположились по всему урочищу стоянки аулов Карабатыр, Аннет, Торгай, Топай.

3

Аулы теснились на равнине в виду друг друга. Бросались в глаза стоящие на краю аулов черные юрты и дырявые лачуги бедняков. На зеленом джайлау эти нищие жилища смотрелись особенно убого, и, глядя на них, нетрудно было догадаться, каково живется их обитателям.

Широко разбредались по пастбищам пестрые отары овец и табуны лошадей. Паслись стада о сотни голов, порою о тысячи. Большие стада принадлежали владетелям из белых юрт, но счет скотине в этих стадах и табунах знали лучше обитатели черных юрт, которым днем и ночью приходилось пасти их, обихаживать, заботиться о них. В черных юртах и дырявых балаганах жили семьи табунщиков, чабанов, доильщиков кобылиц, коровьих и верблюжьих пастухов, сторожей многочисленных стад. Зимой и летом от зари и до зари и даже ночью приходилось работникам заниматься байской скотиной. Беспокойные мысли о ней не оставляли их и во сне.

Не только на джайлау Кызылкайнар столь беспокойна жизнь кочевников. Подобные нелегкие будни можно наблюдать и в аулах Бокенши на джайлау Ак-Томар, расположенном на дальнем краю Чингизской волости, и в урочище жигитеков в Суык-Булаке, и на Тонашак у котибаков, и на Айдарлы у сактогалаков. Заканчивались пространства тобыктинских джайлау урочищем Карасу, владением рода Есболат.

Сегодня с полудня на все эти джайлау обрушилась, словно черная буря, большая беда. Но она свалилась на одни лишь черные и серые маленькие юрты - и ни одной большой белой юрты не задела. Не впервые в степь приходит эта беда - каждые год-полтора она ввергает в тоску и ужас, словно мор, бедных людей кочевых племен. Беспомощное, тоскливое чувство овладевает ими.

Название этому бедствию - сбор недоимок. В этом году к ним прибавились еще и налог с дыма - покибиточный налог, и, самое отвратительное, карашыгын - черные поборы, определяемые своей, волостной родовой властью.

Бедственная весть прилетела в аулы Иргизбая знойным полднем, обдав души бедных людей зимним холодом. Привез черную весть аткаминер первого волостного аула Утеп. Вместе с ним прибыли на Кызылкайнар два шабармана с бляхами на груди, дерзкие грубияны и задиры - Далбай и Жакай. Спеша по направлению к Ак-Томар, они успели исхлестать плетями табунщиков, которые не поторопились дать им сменных лошадей. Врываясь в аулы, они проскакивали их бешеным галопом, пугая детей, разгоняя скотину и доводя до иступления всех аульных собак. Далбай и Жакай умели вызвать у людей страх и панику.