Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 54)
Черт возьми! Все дело было в приданом их дочерей. Приданое, боже мой! Важное дело в жизни тлемсенских женщин! Их терновый венец!
В эту минуту та, которую звали Зухра, бросила взгляд на детей.
— Не хватает еще, — заорала она, — чтобы ты кормила этих свиней на мои деньги…
— Тише, тише, — пробормотала вторая. — Зухра, как ты несдержанна!
— Не разыгрывай из себя Клира! — так Айни называла Гитлера. — Меня этим не возьмешь, говорю тебе откровенно.
Слово «откровенно» она произнесла для пущей важности по-французски.
Айни лихорадочно размахивала руками, растопырив пальцы. Заметив это, она сама удивилась и опустила их. Затем сказала, с трудом переводя дыхание:
— Ведь ты же знаешь, Зухра, что я не такая, я не истрачу твои деньги на жизнь.
Вновь заговорила вторая:
— К чему ссориться, будем говорить спокойно. Я женщина, что называется, порядочная, чуткая, но я должна сказать, что дольше терпеть невозможно. Но ссориться все-таки незачем.
А Зухра прибавила:
— Сам бог не потерпел бы этого!
Омар с глубоким раздражением увидел у двери их комнаты соседок, без сомнения, привлеченных скандалом. Опершись на локоть, он наклонился, чтобы разглядеть их в отверстие между занавесками. Да, они здесь, эти бабы, собрались, чтобы услышать перебранку, и млеют от удовольствия.
Айни тоже нагнулась к занавеске и позвала собравшихся женщин.
Через несколько минут почти все жилички Большого дома, подходившие сперва поодиночке, потом кучками, собрались в комнате Айни и в коридоре. Сгрудившись, они молча следили за ходом спора, ожидая благоприятной минуты, чтобы вмешаться.
Обе гостьи обратились к ним:
— Дочери моей матери, бог нам свидетель! Мы дали ей денег…
Они снова рассказали соседкам всю историю с самого начала. Те слушали невозмутимо, с глубоким вниманием, как и подобает третейским судьям; в то же время они заполнили всю комнату. Айни волновалась. То та, то другая женщина встряхивала головой, широко и торжественно разводила руками. Омар вдруг крикнул в бешенстве:
— Убирайтесь вон… суки! Все!
Поднялся неописуемый кавардак. Женщины честили Омара.
— Чтобы у тебя язык отсох, выродок! — выбранилась одна из них.
Омар уже не мог разобрать, что происходит. Соседки, прежде неподвижные и молчаливые, стали вести себя вызывающе. Айни орала не своим голосом. Все говорили сразу, с пеной у рта. Можно было подумать, что у каждой из них по две глотки.
— Бог ты мой! Как же ты пробьешься в жизни? — спросила тетка Хасна, когда Омар, намекая на утреннее происшествие, сказал: «Красть стыдно».
Айни и дети принимали Лаллу, о приходе которой мечтали уже несколько дней. И вот наконец тетка Хасна здесь, у них, с ними. Не удивительно, что все слушают ее, разинув рты, с религиозным благоговением.
Лалла опомниться не могла. Подумать только: у этого выродка есть свое мнение. Возможно ли это, великий боже? Не успел еще выйти из чрева матери, а туда же, рассуждает… Нет, это ненормально.
— Что бы ты ни говорила, дочь моей матери, — уверяла она Айни, — этот мальчик… не знаю, что и думать о нем. То, что творится в этой башке, мне совсем не по вкусу. От этого мальчика, — прибавила она, указывая на него пальцем, — я не жду ничего хорошего. Берегись, Айни, смотри за ним хорошенько.
Лалла вздернула подбородок; на ее лице отразилось глубокое презрение к жалким теориям Омара. Она важно изрекла приговор:
— Этот мальчишка кончит плохо. Он всю свою жизнь будет нищенствовать!
Омар понимал, как огорчительны истины, которые вещала Хасна. Ее суждения, безапелляционные, как приговоры судьбы, всегда были безотрадны.
— Такой-то, — говорила она детям, — крал направо и налево, но зато нажил целое состояние.
По ее мнению, успех заглаживает все то постыдное, что приходится делать на пути к его достижению.
— А теперь, — сказала она, — такому удачнику остается только делать добро, помогать бедным, совершить паломничество в Мекку, и вечное спасение ему обеспечено.
Выходит, если хочешь быть добродетельным, прежде всего постарайся сколотить себе состояние. По всей видимости, так.
Что-то в словах тетки всегда беспокоило Омара — он и сам не знал почему. И все же он любил слушать ее. Она говорила разумно, рассудительно, все высказывала напрямик, с живостью отвечала на вопросы. У нее был удивительный дар проникать в тайные мысли собеседника. И она смело бросала вам в лицо такие вещи, о которых вы не решились бы даже подумать. То, что она говорила людям о них самих и о других, было не очень-то красиво. Она приписывала своим ближним намерения, по меньшей мере удивительные и вовсе не делавшие им чести; ее слова всегда вызывали у Омара чувство неловкости.
Теперь тетка Хасна кричала, точно выговаривала ему:
— Раз ты не хочешь воровать, как же ты пробьешься в жизни? Скажи: как ты проживешь? Надо уметь выхватить кусок хлеба у собаки, когда она откроет пасть, чтобы залаять.
Не зная, как это получалось, вы в конце концов начинали с ней соглашаться и волей-неволей прислушивались к ее рассуждениям. Омар усваивал таким образом мнения, которых он вовсе не желал иметь. Он охотно заставил бы тетку замолчать, но было мало надежды, что она обратит внимание на его попытку.
И все-таки мальчику казалось, что тетка — человек честный. Если бы у него спросили, откуда это известно ему, он не мог бы ответить. Но, так или иначе, слушать ее было невесело. Нетрудно нападать на людей на основе одних подозрений, как она это делала. Но Омар не мог ей сказать этого — его сковывало чувство почтительности, которое вызывали в нем ее возраст и положение. Впрочем, стоило мальчику увидеть, как неистово движется в минуты вспышек ее усатая верхняя губа, и он проникался уверенностью, что тетку ни в чем нельзя упрекнуть.
Не в первый раз Омару приходилось слышать, что людям приходится иногда сознательно идти на нарушение закона; ему же всегда казалось, что при наличии ума, способностей и упорства можно добиться любого положения. Он не мог допустить, чтобы для достижения цели надо было красть, обманывать людей, эксплуатировать их.
«Даже голод, — думал он, — не заставит меня присвоить чужое».
Одна уже мысль, что ему придется воровать, была для него невыносима. Не то чтобы он был честен сознательно, но ему никогда не приходило в голову поступать бесчестно. Да и намерения у него были наилучшие. Он знал, что многие крадут, и не самые бедные. Те, кто не брезгает ничем, лишь бы приумножить свои богатства, обычно смотрят свысока на окружающих. Их первые жертвы, к которым они питают презрительное снисхождение, вышли именно из этого окружения. Мейда этих людей представлялась Омару чем-то таким же страшным, ослепительным, как жертвенник. И на этот жертвенник возлагаются не только такие обыкновенные животные, как баран, ягненок, бык, не только растения, деревья и травы земли, но и сам Человек, все люди, работающие в поте лица своего, чтобы насытить безликого Молоха, все люди и все, что в них есть самого лучшего: доброта, братство, чувство чести, сердечность, горячее стремление жить, строить и мыслить, — все это брошено в виде кровавой жертвы в пасть чудовища.
А ведь многие — и притом из самых честных — были заражены распространенным тогда умонастроением: они завидовали Чудовищу!
Лалла часто навещала Айни. Каждый раз, приходя, она приносила куски черствого хлеба, таинственно завернутые в кусок полотна. Боясь, чтобы
Айни умела придавать аппетитный вид этим объедкам. Так как пищи не хватало, надо было довольствоваться ими. Не пристало им корчить из себя брезгливых людей. Если бы ненароком такая мысль пришла им в голову, она показалась бы тетке неуместной. Несчастные сироты, разве вы смеете отклонять благодеяния божьи? Падите ниц и возблагодарите небо за его дары. Ведь вы счастливые, самые счастливые дети. Разве не так? Получать пищу из рук щедрой тетки и не радоваться этой пище было бы грешно. Вы должны быть счастливы.
Айни распаривала этот хлеб, затвердевший до того, что его можно было разбивать молотком, и подавала его под видом свежеиспеченного пирога. Надо было есть его в горячем виде, иначе он превращался в какое-то клейкое месиво. Дети, чтобы пропихнуть этот хлеб в глотку, обильно запивали его сывороткой — мать покупала целый котелок ее за два франка. Несколько дней в неделю этот хлеб с сывороткой был у них дежурным блюдом.
Иной раз Айни замачивала куски в воде. Они мало-помалу впитывали в себя воду и разбухали. Каждый кусок увеличивался в объеме и становился рыхлым. Помокнув несколько часов, он белел и был даже приятен на вид. Но этот способ приготовления имел свои плохие стороны: слишком зачерствевшие корки не пропитывались водой и оставались внутри твердыми, как булыжник.
И все же дети радовались, что в доме есть хоть какая-нибудь еда. Кроме того, тетка внушала им, что уже отведать такого хлеба — благословение божие. Не всем выпадает на долю подобное счастье. Они, дети, чуть ли не избранники судьбы. Лалла забывала сказать, что часть этих корок изымалась из месива, которое она приготовляла для своей птицы. А если бы дети даже знали? Они не побрезговали бы хлебом, украденным у кур.