Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 56)
Он продолжал задавать вопросы все так же рассеянно, как бы нехотя.
— И сколько же ты можешь заработать за день?
Омару пришлось солгать.
— Да как когда, сударь. Если клиентов много, до двадцати-тридцати франков.
— До двадцати-тридцати франков!
Господин так удивился, что теперь не казался уже сонно-равнодушным.
— Да, двадцать-тридцать франков, — повторил Омар.
Эта цифра ошеломила француза. Он почувствовал беспокойство. Он, повидимому, спрашивал себя, что же думает о нем этот маленький туземец.
— Ты, конечно, относишь все деньги матери? Ты не тратишь их?
— Конечно, — ответил, не колеблясь, Омар. — Кроме разве тех случаев, когда мне дают на чай.
Господин казался совершенно озадаченным. Он кивал в знак одобрения, обращаясь, видимо, к сыну. Он начинал скучать.
Омару страстно хотелось раздавить этого человека. В нем рождалась темная голая сила, лишенная всякого чувства и всякого волнения, какой-то странный дикий энтузиазм.
Сын молчал, сжимая книжку в руке и глядя на Омара своими бесцветными глазками.
— Хотел бы ты, малыш, получить такую книжку с картинками? — спросил господин у Омара; повидимому, эта мысль пришла ему в голову внезапно.
У Омара никогда не было книг и не было намерения приобретать их. Да и желания такого не являлось, так как книги не особенно интересовали его.
Не понимая, какого от него ждут ответа, он сказал:
— Конечно… хотел бы… да как ее достанешь?
Господин повернулся к сыну и посмотрел на него.
Он сказал:
— Ну, Жан-Пьер… Положим, этот маленький туземец попросит у тебя книгу… Ты ему подаришь?
Мальчик посмотрел на отца, потом на Омара. Ревнивым и резким движением, забавным у такого хилого, хрупкого существа, он сжал свою книгу.
— Положим, он попросит… Ведь у него-то книг нет… Ты не подаришь ему?
— Книга моя, — захныкал мальчик.
Его личико исказилось гримасой. Казалось, вот-вот он разразится плачем!
— Твоя, да… Ведь я не говорю, что надо подарить ее мальчику. Как ты глуп, — сказал отец, — да и на что она этому мальчику.
На лице ребенка все еще оставалось выражение тревоги.
— Я не говорил тебе, что ее надо непременно подарить.
— Книга моя, — упрямо повторил ребенок.
— Конечно, твоя… Никто и не думает отнимать ее у тебя.
— Не беспокойтесь, — отрезал Омар. — Некогда мне читать ее… А у него есть время…
Отец, очень довольный, улыбнулся. Но ребенок успокоился лишь наполовину. У него все еще было испуганное, плаксивое выражение лица.
— Ты видишь, этот мальчик добрее тебя, — сказал отец. — Он беден, но не зарится на твою книгу… Каждый раз, как ты станешь капризничать, жаловаться… вспоминай, что есть много детей, которые работают и у которых никогда не было ни книжки, ни игрушки.
— Моя книга, — упрямо повторил ребенок.
— Да, твоя, — вздохнул отец.
Он посмотрел на часы и сказал Омару:
— Ступай, малыш!
Он открыл ему дверь. Омар переступил за порог и побежал.
Мама чистила, убирала, переходя из комнаты в комнату и все время разговаривая сама с собой. Изредка она выбегала, не переставая говорить, во двор, требовала от сестрички Зхур подтверждения своих слов и возвращалась в комнату продолжать свой монолог. Зхур молчала. До нее донеслись слова: «Наша честь для нас все. Она выше счастья; это истинная правда!»
Небо было покрыто тяжелыми тучами. Стаи черных птиц сновали взад и вперед, издавая пронзительные крики. Такие же крики, повторенные эхом, доносились со стороны скалистого плато, возвышавшегося против фермы. Вдруг солнце залило светом двор; за все утро оно выглянуло впервые.
Что это ей вздумалось говорить о чести? До сих пор Зхур не слушала ее. Главное в человеческой жизни — честь! Пусть так, Зхур на это наплевать. Она в этом ничего не понимает. Пустые слова. Слова, которые слышишь изо дня в день. Уж лучше молчать. Но в ней поднималось какое-то смутное опасение, которое никак не удавалось подавить. Слова старшей сестры взволновали ее, Зхур почудилась в них неведомая опасность, подстерегавшая ее самое. Что за ними кроется?
Зхур набирала простоквашу из большого синего кувшина, где молоко закисало уже два дня. Наполнив маслобойку на три четверти, она подвесила ее к фиговому дереву, стоявшему во дворе.
В эту минуту в комнату вошел Кара. Он направился к Маме.
— Ты решила, что я из тех людей, которые ничего не замечают. Не так ли? Я вижу каждый день Зхур. Совсем еще девчонка, а становится женщиной. Сколько ей лет?
— Когда умер отец, ей было пять лет и два месяца. С тех пор прошло девять лет, а я помню все, как будто это было вчера. Ей теперь четырнадцать и два или три месяца.
— Уже совсем взрослая. И очень мила.
Надо было подать ему завтрак; этим занялась, как обычно, Зхур. Кара запихивал в рот куски серого хлеба и запивал его большими глотками сыворотки, которая булькала у него в глотке. Зхур, когда все принесла, стала несколько поодаль в ожидании: не потребует ли еще чего-нибудь Кара. Мама бросила быстрый взгляд на младшую сестру, которая стояла нахмурившись. Муж не в первый раз заводил разговор о Зхур. Сердце Мамы сжалось от обиды.
Чего в сущности хочет муж? Уж не думает ли он, что девочке придутся по вкусу его слова? В таком случае он ошибается. Речи мужа бередили ей сердце. Может ли она в чем-нибудь упрекнуть его? Сознает ли он, по крайней мере, смысл своих слов? «Ах ты деревенщина, — мысленно крикнула ему Мама. — Низкий, низкий человек!»
— К ней сватаются, — продолжал Кара.
— Ай, ай! Ты говоришь об этом в ее присутствии, — упрекнула его жена. — Зхур, выйди во двор. Кто сватается? — спросила Мама, когда сестра, опустив голову, вышла из комнаты.
— Женщины всегда торопятся, выкладывай им все сейчас же.
— Почему ты не хочешь сказать мне? Боже мой, возможно ли это?
Он смотрел куда-то в пространство, медленно пережевывая хлеб.
— Посмотрим.
Посреди двора, усевшись на ящике, Зхур без передышки сбивала масло. Мама отправилась за водой. Было душно, но дождя как будто не предвиделось. Облака над горами тихо ползли по небу. Зхур казалось, что земля и вместе с ней весь мир кружится, как колесо большой прялки. Серые долины были одеты серебристой листвой олив, обрамленных черными пашнями. Вода из источника, рождавшегося на горе, текла недалеко от дома, шагах в пятидесяти. Слышно было, как она журчит. Она брала начало у кривых стволов фиговых деревьев и неслась среди полей прямо к ферме. Усадьба как бы лежала в ее гибких объятиях.
Зхур, оставшись дома, с регулярностью маятника двигала поршнем маслобойки, издававшим глухой звук. Ее руки при каждом движении касались груди, обрисовывавшейся под туникой. У нее были широкие бедра и крепкое тело. Еще несколько месяцев назад Зхур была девчонкой. И вот неожиданно ее тело налилось, созрело. Кожа у нее была удивительной белизны. Густые волосы ложились мягкой черной волной. Мужчины, увидев ее, останавливались, у них перехватывало дыхание. Она вдруг почесалась сквозь одежду, а затем, подняв рубашку, начала скрести живот ногтями. Во влажном воздухе носился слабый запах кислого молока, смешиваясь с более густым духом навоза и лошадиной мочи, шедшим из открытой конюшни.
Зхур вышла из своего оцепенения, увидев легкую, уродливую тень, приближавшуюся к ней и сначала походившую на тень какого-то тощего аиста, а затем — огромной черепахи. Но превращения на этом не кончились. Послышался вкрадчивый и размеренный шаг Кара. Он приближался к девушке. Туфли без задников на толстой подошве иногда громко хлопали, ударяясь о голые пятки. Он остановился слева от Зхур, и только тогда девушка поняла, что он обращается к ней: он говорил о масле, о завтраке, о кладбище и еще о чем-то — о вещах, совершенно для нее безразличных. Она, не вникая в смысл его слов, отмечала, что они слабо отдаются у нее внутри. Кара продолжал говорить, наклонившись к ней. Теперь она даже не пыталась вслушиваться, чувствуя, что ее окутывает мужская стихия. Зимнее солнце, появившееся в этот миг, было сероватое, тусклое, невесомое.
Вся похолодев и внутренне сжавшись, она все же делала вид, что слушает его, не изменяя почтительной и спокойной позы. Казалось, неторопливому журчанию его речи не будет конца. Когда Зхур наконец подняла голову и повернулась к Кара, она заметила, что он не сводит глаз с ее голых ног. Она тотчас же поджала ноги под себя. Он спросил:
— Так как же?
Но ей нечего было ему сказать. Кара продолжал:
— Не думаешь же ты ждать и ждать без конца. Тебя надо выдать замуж.
— Я не знаю…
Она опустила глаза. Вдруг она поняла, почему он здесь, возле нее, и быстро подняла голову движением, в котором чувствовался вызов. Она молча смотрела на большое рыхлое лицо Кара, выражавшее высокомерие и угрюмость; черты его отяжелели. Слабое пламя ненависти зажглось в сердце девочки. Оба они слышали шум приближавшихся частых шажков Мамы. Грязный пес, этот Кара!
Он удалился, прихрамывая; этот человек был уже не молод, и все же казалось, что в его грузном теле живет чудовищная слепая сила. Мама возвращалась с двумя полными ведрами, оттягивавшими ей руки. Дрожащая, раскрасневшаяся, она резким движением поставила ведра, почти бросила их, и немного воды расплескалось вокруг. Когда она опять подняла ведра, чтобы отнести их в дом, на земле остались два влажных круга, но вода тотчас же впиталась. Мама быстро прошла расстояние, отделявшее ее от дома. Она оглянулась на сестру, неподвижно сидевшую посреди двора, и, к большому своему удивлению, увидела в глазах Зхур, следившей за ней, какое-то странное выражение.