Мухаммед Диб – Большой дом. Пожар (страница 53)
Удрученная Айни предсказывала жиличкам Большого дома, собравшимся вокруг нее, что настанут смутные времена, и женщины вскрикивали от ужаса, предвидя столь странные события.
Омар, который тоже слушал рассказы матери, вдруг мысленно увидел себя в окружении врагов. Словно его обступили какие-то неведомые и незримые силы, захватившие в свою власть чуть ли не весь мир. Из какого мрака вышли эти силы? Ему показалось, что его куда-то несет их неодолимый поток. Хотя тень еще не сгустилась в настоящую тьму, а свет еще не стал пламенем, эти две силы вступили в единоборство. Ни одна из них не одержала победы. Одна никогда не уничтожит другую. Ни перемирия, ни передышки. Жизнь. Жизнь.
Тревога нарастала. Над Тлемсеном собрались грозовые тучи. Вдруг неясные опасения стали реальностью. По городу разнеслись, точно на крыльях, печальные новости.
Омар и все окружающие уже не могли освободиться от ощущения, что они живут в запретном мире. Мрак окутал этот мир — никто не заметил, как и когда это случилось. И теперь мрак все сгущался, странное оцепенение сковало все, что стремилось жить.
Омару казалось, что он — один из немногих оставшихся в живых и избежавших общей участи.
Готовятся ли обитатели Большого дома, да и все тлемсенцы к последнему бою? Выйдут ли они навстречу заре, которая их неодолимо влечет? Или в конечном счете они навсегда останутся в мире, вынужденном молчать, не доступном свежему воздуху, в мире, который солнце и ветер постепенно опустошают?
Большой дом переживал ту же трагедию, что и весь истерзанный народ.
Вскоре по городу разнеслась весть, что Хамид Сарадж в числе других переведен в концлагерь, находящийся в Сахаре.
— Видали вы такого человека? — спросила Фатима, сестра Хамида Сараджа. — Он странствовал, переезжал с места на место, он был даже за границей. Скитался по разным городам, обошел все деревни и говорил со всякими людьми. Не для собственной выгоды он это делал. Не свой интерес соблюдал. Никогда он не заработал ни гроша! А захоти только, так нажил бы миллионы и был бы у всех в чести и почете.
Она замолчала, как будто ждала отклика на свои слова. Но ни одна из женщин, слушавших Фатиму, не произнесла ни слова.
— И вместо всего этого что он получил? — продолжала она. — Тюрьму!
В ее голосе даже послышалось, как это ни странно, торжество.
— А ведь он ученый человек. Все это знают. Он постоянно поддерживал слабых, всем помогал советами. У него люди набирались мужества, чтобы жить. Всегда он был на стороне бедных. Не боялся властей — смело помогал своим ближним… Чем он провинился? Что можно сказать о таком человеке, как он? И вот он в тюрьме.
— Зачем, моя дорогая Фатима, — спросила Зина, — он вмешивался в дела государства? Чего добиваются все эти коммунисты, националисты и… прочие? Хаджи Месли еще раньше твоего брата почти всю свою жизнь провел в тюрьмах. Пусть нами правит человек в мундире. Какое им до этого дело?
— Вот мы каковы, мусульмане, — сказала другая соседка. — На днях я проходила по улице; торговец сластями ругал покупателя. «Когда научишься есть шоколад, тогда и приходи, тогда я тебе продам. Но не раньше». Бедные мы! Еще не научились есть шоколад, а уже хотим управлять государством.
Женщины расхохотались.
— Соседка, — заявила домовладелица, — пусть бы лучше эти люди работали, поднимали целину, пахали землю, полученную в наследство от предков. Зря они из кожи лезут вон. Ничего из этого не выйдет. Пока арабы возлежали на подушках и потягивали чай, французы работали, они не теряли ни минуты, трудились изо всех сил. И вот теперь наши хотят взять обратно эту землю, говоря: она принадлежит нам! Не надо было позволять французам работать вместо себя: французы тогда ничего бы не взяли. Но арабы покинули свои земли — так незачем теперь требовать их обратно.
— Да, хороши мы! — донесся дребезжащий голос из глубины общей кухни. — Хороши мы! Человек, читавший молитвы на могилах, святой старец, к тому же слепой, был убит среди кладбища! Все вы это знаете. И кем? Мусульманами! Собственными братьями. Видали вы, чтобы христиане убивали христиан, евреи — евреев? Нет, этого не бывает! А людям, которые хотят управлять государством, надо показать вот что…
Переступив за порог кухни, женщина сделала на глазах у всех непристойный жест. Старик Бен Сари, входивший в эту минуту во двор, увидел ее. Женщины загалдели. Бесстыдница снова скрылась в глубине кухни.
Среди всеобщего волнения Фатима бросила:
— Мой брат не сделал ничего плохого, он только хотел прийти на помощь людям.
— Я тебе верю! — сказала Айни.
— Ты говоришь правду, дочь моя, — подала голос старая Айша.
Фатима почувствовала прилив гордости.
— Что он такое теперь? Узник. Сидит за решеткой. Но он никому не сделал ничего плохого.
Бен Сари остановился; он слышал слова Фатимы.
Не обращаясь лично к ней, он громко сказал:
— Арестованные могут предъявить властям больший счет, чем другие. Но суть в том, что нужны виновные. Все мы виновны. Да, все, сколько нас ни на есть. Посадят ли нас под замок или освободят, дело от этого не меняется! Есть замечательные законы. По этим законам мы виноваты уже тем, что живем на свете. Мы оказываемся вне Закона, а тем самым мы против Закона, вот и выходит, что мы заговорщики. Так хочет Закон. Те, которых арестовывают, — заговорщики, они и сами не могут этого отрицать. А законы будут всегда соблюдаться.
Прошла уже целая неделя с тех пор, как Айни безуспешно пыталась сесть в поезд. Она не была уверена, что вообще когда-нибудь сможет уехать. Эра ее
В то утро две гостьи, не довольствуясь разговором у входной двери, сумели проникнуть в комнату Айни. Омар спал; было еще очень рано. Их крики внезапно разбудили его.
Две мегеры, высокие, закутанные в ослепительно белые покрывала, вторглись в комнату. Они появились внезапно, грозные, как две каменные башни. Ведь это они владеют деньгами. От них так и пышет чрезмерным здоровьем, которое кажется наглым в стенах этой убогой комнаты. Сначала они только приподнимают занавеску, не решаясь переступить порог. Айни, сидящая на полу за скудным завтраком, всего лишь жалкий обломок человека по сравнению с этим олицетворением богатства, с этими женщинами, раздраженными, надменными, пришедшими с проклятием и угрозой в глазах и на устах. Их массивные тела загородили вход и совершенно заслонили свет. И вот они уже в комнате, перед Айни и ее детьми, которые жмутся друг к другу, испуганные и подавленные.
Вдруг Айни внезапным движением, точно кузнечик, вскочила с места и принялась целоваться с пришедшими. Ах, если бы эти бесконечные объятия не были фальшивыми! Увы, все это лишь видимость, смешное подражание сердечным приветствиям, подлинным чувствам. Это делается для порядка! Однако обе кумушки явно пришли для того, чтобы ссориться, требовать, угрожать: стоит лишь посмотреть на их вытянутые лица.
Айни пригласила их сесть, гостеприимно указав на овечьи шкуры, лежащие на полу; женщины отрицательно покачали головой.
— Мы пришли не для того, чтобы рассиживать здесь. Мы ненадолго.
Айни все уговаривала их присесть, размахивала руками, даже потянула их за полы покрывал.
— Ну, минутка-то у вас найдется. Не будете же вы все время стоять?
Но непрошенные гостьи клялись, что не сядут.
— Вы мне окажете честь, большую честь!
Одна из посетительниц, женщина с отвислыми трясущимися щеками, крикнула наконец зычным голосом:
— Айни, сестричка, черт тебя возьми! Когда же мы получим наши платья? Мы приходили уже раз десять. Получим мы их наконец?
Другая гостья, рыхлая, желтолицая, с блестящими удивленными глазами, сказала глухим мужским голосом:
— Не горячись, Зухра. Дай мне с ней поговорить. — Она повернулась к Айни. — Когда у тебя ничего не останется из наших денег, что ты тогда будешь делать? — И прибавила еще тише: — Подумай, Айни, дорогая. Как ты вернешь нам деньги?
— Да, я вас понимаю. Но не бойтесь ничего. Ни гроша у вас не пропадет.
Тут опять заговорила своим лающим голосом первая женщина:
— Вот уже больше десяти дней, как ты должна была выехать в Марокко, женщина! А ты все еще торчишь здесь. Когда же ты привезешь нам платья? Ты думаешь, мы будем ждать, пока ты соблаговолишь съездить? Когда мы получим платья, спрашиваю я? Они мне нужны для приданого дочери. Но, может быть, денег уже давно нет? С тебя станется, я бы нисколько не удивилась! Если окажется, что ты проела мои деньги, не знаю, что я с тобой сделаю. Да, уж я устрою скандал, будь уверена! Спекулянтка! Да, ты спекулянтка!
Тут все заговорили разом — Айни и обе гостьи. Эта перепалка нарушала спокойную тишину утра. Вряд ли они слышали друг друга. Омар не понимал ровно ничего. Он знал лишь одно: женщины требовали у его матери возврата денег, а та всячески отбивалась. Поэтому им было неважно, слышит она или нет: ведь известно, чего они хотят.