Мубанга Калимамуквенто – Птица скорби (страница 34)

Эти слова ужалили меня прямо в сердце. Я подняла глаза на Эналу. На её лице было написано полное безразличие – возможно, она была слишком пьяна, чтобы считаться сейчас с моими чувствами.

– Ты его не видела и не знаешь, – упрямо повторила я.

– Послушай, иве, не у одной тебя было счастливое детство.

– А что ж ты столько лет молчала? – с вызовом сказала я, отвернувшись. – Давай, расскажи про своё счастливое детство.

Наступила минутная пауза, когда я не могла понять – то ли Энала заснула, то ли вспоминает, но тут она заговорила:

– У меня тоже была отличная семья. Я была единственным ребёнком у идеальных родителей. – Эти слова она произнесла не без доли ехидства. – Жили мы в Калулуши[115], я училась в дорогой частной школе. У меня было всё – дорогие игрушки, самая лучшая одежда. Родители работали в компании «Замбийские авиалинии» и летали по всему миру, иногда брали меня с собой. – Поставив бутылку на журнальный столик, Энала начала перечислять, загибая пальцы: – Я побывала в Мумбаи, во Франкфурте, Йоханнесбурге, Белграде, Риме, Порт-Луи[116], в Ларнаке, Лондоне, Нью-Йорке. На мой день рождения родители звали своих друзей вместе с детьми, избалованными донельзя. Меня задаривали игрушками, которых и так было полно, и все распинались, какая я красивая и смышлёная девочка.

Вот это да! Я и представить не могла, в каком шикарном мире вращалась моя подруга.

– А потом, – продолжила она, – в 1994 году, когда мне исполнилось одиннадцать, авиакомпания обанкротилась, и многие потеряли работу, включая моих родителей. Пришлось продать дом, распродать всё и переехать в другой район. Родители уже не могли оплачивать мою частную школу, и меня перевели в государственную, где надо мной смеялись, потому что мой английский был идеальным. Смеялись не в лицо, конечно, но я же понимала. Дома всё было ужасно. Папа с утра отправлялся на поиски работы и возвращался вечером совершенно раздавленным. У него началась депрессия, и он стал прикладываться к бутылке.

Энала приподняла коричневую бутылку «Моси», чокнулась с воздухом и горько рассмеялась.

– Он пил и пил каждый день, а потом взял и умер. Мама к тому времени уже была на грани безумия. – Вдруг Энала заплакала. – Мамочка, моя бедная мамочка… Она так горевала, что здоровье её просто не выдержало. Вот почему я теперь никогда не плачу.

И это было чистой правдой: Энала действительно никогда не плакала, сегодня – в первый раз.

– Вот почему я не могу пойти к богатым домработницей. Потому что там живут люди, которые когда-то лебезили перед моим отцом. Подтирать попы детям их детей? Уж нет.

Горько вздохнув, она заключила:

– Так что и мне есть что вспомнить, Чимука, и есть по чему печалиться… Когда маму похоронили, я точно знала, что сбегу из Калулуши. Не хотела, чтобы родственники забрали меня в такую дыру, как Петауке[117]. Я переоделась в мамину форму стюардессы, поймала машину и уехала. Водитель грузовичка, что согласился подвезти меня, лапал меня за грудь, от чего и кончил. – Энала издала горький смешок. – Вот так я оказалась в Лусаке.

Где-то на улице залаяла собака, Энала молчала, больше не сказав ни слова. Тему детства она закрыла навсегда.

Это и был тот самый день, когда в наших отношениях всё переменилось. Энала не желала больше заниматься воспоминаниями, а я продолжала держаться за своё детство, и по этой причине она считала меня слабачкой. Можно, конечно, свалить всё именно на это, но была ещё и другая причина. Основы нашей дружбы пошатнулись и потому, что в нашей жизни появилась третья девушка, которая встряла между нами. И вот у них как раз было гораздо больше общего: обе – смелые и бесшабашные, напористые и громкие в выражении своих эмоций. Они даже смеялись одинаково – с неким презрением ко всему миру, откинув голову назад. Даже когда они сидели вдвоём и просто молчали, я всё равно чувствовала себя третьей лишней. С самого первого дня, как появилась та, третья, они вели себя так, словно знали друг друга всю жизнь. Их дружба была более естественной, что ли. И я с тоской наблюдала, как Энала постепенно отдаляется от меня.

Всё началось с полицейской облавы. Мы-то думали, что уже со всеми договорились и всегда можем расплатиться телом. В первый раз, конечно, было страшно, страшно попасть в тюрьму. Это уж потом мы поняли про их пустые угрозы и что они всегда порешают между собой, кто кому достанется. Полицейские уже давно приезжали на одной и той же штатской «Тойоте-Королла» с тонированными стёклами и брали кого хотели.

Но в этот раз всё оказалось очень страшно, хоть я и не сразу поняла.

Мы с Эналой слонялись возле пятизвёздочной гостинцы, надеясь перейти в категорию люксовых проституток, и тут послышался вой сирены. Я сначала подумала, что это скорая, но подъехал полицейский фургончик, и оттуда повыскакивали полицейские. Все девушки бросились врассыпную, но всё равно многих похватали. Я успела прыгнуть в кусты и до утра дрожала там, как загнанный заяц. Мой читенге и все наличные деньги куда-то пропали, и домой пришлось возвращаться на своих двоих, в неприлично коротком платье.

Я чуть с ума не сошла от неведения. Куда подевалась Энала? Я даже не удосужилась запомнить номер машины, на которой её увезли, а это главное правило в таких случаях. Её запросто могли убить и сбросить в канаву, и никто ничего не узнает. О таких вещах не пишут в новостях, но я знала, как это бывает. Приезжает якобы полицейская машина, а в ней чернокожие люди из другой страны… И всё, человек пропал с концами.

По глупой наивности я купила «Замбия дейли мейл» и «Замбия таймс», выискивая последние новости. Правительственный визит из дружественного государства, перетасовка в кабинете министров, отставка вице-президента, но никаких фото девушек, вырвавшихся из лап каких-нибудь конголезских бандитов.

Я уговаривала себя, что с Эналой всё хорошо, она просто устроилась прислугой в доме богатеньких. Ей выдали одежду, пошитую соответственно прихотям хозяйки, и назначили жалованье. Просто Энала раздумала быть проституткой: теперь она будет кашеварить, убираться в доме, водить избалованных детишек в частную школу с красивым мощёным двориком, а после занятий забирать их. Она будет смеяться над их историями и рассказывать свои, по большей части выдуманные. Будет вытирать их слёзы, став другом на многие годы. Но эти мои рассуждения вытеснялись страшными, более правдоподобными картинами: трупы девушек, брошенные в трущобах Лусаки, и среди них мёртвая, окровавленная Энала с распахнутыми от ужаса глазами. В её открытый рот безбоязненно залетают мухи, потому что сама хозяйка уже не способна его захлопнуть.

Но разве кто-нибудь напишет о таком? Никогда. Репортёры обходили наши проблемы стороной. Они придумывали броские заголовки о процветающей замбийской экономике, про невиданный урожай, про неутомимое строительство дорог, открытие новых школ и больниц в самых удалённых уголках страны. Они восхваляли власти, которые якобы несут прогресс в народные массы. Написать про парламентские сессии – пожалуйста, про дополнительные выборы – с удовольствием. А уж сколько высоких слов про наш счастливый замбийский народ. Мы оставались один на один с кошмарами ночной жизни, а первые полосы газет пестрели образцово-показательными фото довольных всем граждан. И где они их только отыскивали.

Энала вернулась через три дня – отрешённая, исхудавшая, вся в синяках и ссадинах. И она привела с собой ту третью девушку. Я пыталась расспросить подругу, что случилось, но Энала только отводила глаза и молчала. Когда я рассказала о собственных страхах, пока сидела в колючих кустах, Энала вскинула на меня глаза и сказала, что она и эта девушка пережили нечто гораздо более ужасное, чем колючки или пенис, засунутый не в ту дырку.

Этот чудовищный трёхдневный опыт, о подробностях которого я ничего не знала, перевесил все наши годы попрошайничества на улицах Лусаки, мелких краж и общего кайфа над тюбиком клея. Третья девушка стала главной в жизни Эналы. Звали её Джемима. Не в пример мне, Джемима обладала лёгким нравом, умела рассмешить Эналу до коликов, вызывая мою зависть. Джемима была высокой и обладала кожей золотистого оттенка – именно золотистого, а не желтушного, как у меня в холодную погоду. Алые пухлые губы Джемимы не нуждались ни в какой помаде, достаточно было контурного карандаша. А её аппетитные округлости создавали поразительный контраст на фоне тонкой кости и осиной талии.

Я больше была не нужна Энале. Ей было хорошо и весело с Джемимой, поэтому мне срочно требовалась какая-то отдушина. Тут я и вспомнила о проекте Тикондане.

Взяв немного денег, я отправилась на почту возле торгового центра «Вудлендс», купила жетоны и набрала номер с визитки Элиши. Трубку сняла женщина, и я сначала растерялась, но потом сказала:

– Здравствуйте, я хотела бы переговорить с мистером Бандой.

– Здравствуйте, вам нужен Элиша Банда?

– Да.

Я кинула взгляд на визитку: «Помощь замбийским девочкам. Проект Тикондане. Элиша Банда, сотрудник по работе с местным населением. Лусака, район Чиленье, Мурамба-роуд, дом 2. Телефон 262100».

– Минуточку, пожалуйста. – И женщина куда-то отошла. Скоро в трубке послышался голос Элиши, и у меня сладко заныло в животе.