Мубанга Калимамуквенто – Птица скорби (страница 33)
– Ты помнишь того чудика в белой «тойоте»? – сказала я.
– Это англичашка-то? – Энала издала презрительный смешок.
– Ну да, типа того. Я всё никак не пойму, почему он меня не тронул, а просто разговаривал.
– Бывает. А чего грустишь-то?
– Я его обокрала.
– Ну и что? Одно другому не мешает.
Странно, что Энала так реагирует. Потому что Элиша действительно был из ряда вон выходящим случаем. Наши клиенты совсем другие, а если и попадаются любители «задушевных бесед», то они самые непредсказуемые и опасные. А Элиша ничего плохого мне не сделал и не был пустобрёхом.
– Энала, он дал мне презервативы.
– Что? – фыркнула подруга. – С какой это стати?
– Представляешь, есть не только мужские, но и женские презервативы. – И я показала ей белую коробочку и визитку Элиши. – Представляешь, он занимается просветительством среди таких, как мы, и очень серьёзно к этому относится.
– Господи, да когда ж ты поумнеешь,
Обидевшись, я ушла и вернулась на рынок, чтобы все-таки купить продуктов.
Он стоял возле входа и разговаривал с двумя обычными женщинами.
– Чимука!
– Вы что, выслеживаете меня? – не выдержала я.
Он рассмеялся, отчего ямочка на его подбородке обозначилась ещё сильнее.
– Мадам, я просто живу в этом районе. Меня тут многие знают.
– Правда, что ли?
– Ну да. А что тут удивительного?
– Понятно. – Всё-таки Энала здорово накрутила меня, и теперь мне казалось, будто все вокруг таращатся на нас.
– Кстати, вы сказали своей подруге насчёт проекта Тикондане?
– Это какой такой подруге?
– Ну, той, с которой вы работаете.
Надо же, он и это успел просечь.
– Да, – соврала я, не считая это большим грехом, а потом вдруг ни с того ни с сего прибавила: – Вы уж простите, что я вас обокрала.
– О чём это вы? – Он так искренне удивился, что я даже растерялась. – Ничего страшного, вы, главное, не расстраивайтесь. Вы можете стать другим человеком, Чимука. И ваша жизнь обязательно переменится.
Я грустно улыбнулась и покачала головой, прекрасно понимая, что вернулась сюда ради него. Я начинала нуждаться в этом человеке.
– Послушайте, наш офис расположен возле поликлиники Чиленье. Напротив ресторанчика Бома и полицейского участка. Вы знаете, где это? – сказал Элиша.
– Да, знаю.
Мимо прошли две женщины, и Элиша поздоровался с ними.
Мне вдруг стало стыдно, а когда Элиша обернулся, чтобы продолжить со мной разговор, я убежала.
Глава 20
Энала давно стала для меня близким человеком, ещё со времён бродяжничества. Мы понимали друг друга с полуслова, вместе нюхали клей под мостом, спали на одной картонке и смеялись по поводам, которые были понятны только нам двоим. Так между нами возникал некий момент приватности, хотя в том мире, где мы жили, приватность была невозможна, но мы всё равно выдумывали её для себя. На улицах Лусаки, где мы никому не были нужны, всё оказалось перевёрнутым с ног на голову: мы прилюдно испражнялись, выбешивая чистеньких и благополучных, но если мы шептались в сторонке, то это уже личное.
Энала меня многому научила. Она знала, как правильно воровать и выбирать жертву. Например, Энала отвела меня однажды в северную часть Лусаки и показала здание из тёмного кирпича, в котором располагался банк «Барклайс»[113].
– Надо обращать внимание на тех, кто выдаёт себя странным поведением, – объясняла Энала. – Например, идёт дяденька, шевелит губами, хмурится, что-то подсчитывает, бормочет под нос. Значит, он точно несёт в банк свои денежки. Или про женщин: если женщина прижимает к себе сумочку, значит, в этой сумочке явно есть чем поживиться.
Энала знала, как спрятать заначку так, чтобы Рудо не нашла её, даже раздев нас донага. Она искусно врала в глаза и не краснела, а ведь это тоже талант. Если у меня начинались месячные и сильно кровило, Энала оставалась со мной и играла в
Я училась всё делать как она: воровать и защищаться от обидчиков. Если она велела убегать, то я убегала, и Энала всегда следила за тем, чтобы я была в безопасности. Да, она была моим защитником и другом, заменив Али.
Я делилась с ней самым сокровенным, заводила разговоры про моих умерших родителей и Куфе. Рассказывала про лусакскую школу для девочек, про свою жизнь в Нортмиде. И, даже нанюхавшись клея и еле ворочая языком, Энала всё равно слушала меня. Лежала, прикрыв глаза, слушала в сотый раз мои семейные истории и задавала вопросы, ответы на которые ей были давно известны.
– А что значит «Тате»? – спросила она однажды.
– Это сокращённое от Бо Ндате, что на лозийском означает «отец».
– Но ведь тебя зовут Чимука – разве это не на языке тонга?
– Да. Потому что моя мама – из народности тонга.
– Но ты же первенец. Почему тебе дали имя на тонга, если отец – представитель лози?
Вспомнив мамин рассказ, я и этому нашла объяснение.
– Да потому, что, когда я родилась, папа был далеко и мы жили отдельно. Его родня совсем заклевала маму, потому что перед этим у неё было много выкидышей. Уж никто и не надеялся, что я появлюсь на свет, потому-то меня и назвали Чимукой, что означает «поздняя».
– А откуда ты всё это знаешь?
– У нас была соседка Бана Муленга, мама с ней дружила и всем делилась, как я с тобой. Я просто подслушивала их разговоры.
Одна за другой в моей памяти оживали картинки раннего детства, и я описывала их Энале.
– Ну да, ну да, – кивала она, деликатно умалчивая, что я давно повторяюсь.
В дни, когда нам не удавалось выклянчить или украсть денег, мы рылись в мусорке, надеясь найти остатки варёной курицы или хотя бы корочку хлеба. В такие моменты мне было важно вспомнить, что есть и нормальная жизнь, и я рассказывала подруге про мамину стряпню.
– Мама очень вкусно готовила, – хвалилась я, набивая рот хлебом недельной давности. – Подняв глаза на красную неоновую вывеску «Просто курица»[114], я прибавляла: – И особенно курочку. Прямо пальчики оближешь, со специями, и всё такое.
А когда заканчивался клей и мы до крови расчёсывали ранки от комариных укусов, я вспоминала вслух про комнату, что делила с Бо Шитали. В ярких красках описывала кровать под цветастым покрывалом и как скрипели пружины, когда мы начинали ворочаться. Я описывала Энале луну, что светила сквозь наши синие занавески, и пыталась представить, что вот прямо сейчас у меня перед глазами и те самые занавески, и луна.
Все эти разговоры поддерживали во мне надежду, будто всё ещё можно вернуться в ту, нормальную жизнь. В такие минуты и одежда моя казалась чище, а кожа – гладкой как атлас. В тех мечтах я пахла туалетным мылом, а Бо Шитали крепко обнимала меня, чтобы я поскорее уснула. И тогда я действительно засыпала, но действие клея кончалось, и в мою кожу впивались насекомые, напоминая о жестокой реальности.
Потом мы с Эналой переехали в бордель, а позднее сняли домик, став более самостоятельными.
Но ближе к 2003 году в наших отношениях произошли резкие перемены. Энала шла напролом, никогда ни в чём не сомневаясь, а я всё ещё впадала в моральные рассуждения. Энале надоели мои истории, и она всё чаще засыпала под них. Если я продолжала грызть ногти, то она давно перестала это делать – отрастила длинные и красила их красным лаком.
Однажды ночью Энала заполучила себе богатого покровителя. Он появился как-то на синем «паджеро» в компании друзей. Вытащив толстый кошелёк, он принялся выбирать себе девушку и указал на Эналу:
– Беру тебя.
Томно улыбнувшись, Энала забралась к нему в машину и уехала.
Он дал ей столько денег, что и не пересчитать. Энала решила устроить небольшой праздник и привела меня на рынок Читенье, где мы отоварились целым ящиком пива. Ох, ну и тяжело же было его тащить по жаре. Мы тогда так напились, что у меня развязался язык и меня понесло:
– Эх, видела бы ты моего Тате. Он был такой умный, такой красивый.
– Знаю-знаю, уже слышала. Тебе самой-то не надоело?
– В смысле?
– Ты так расписываешь своего отца, как будто он был весь из себя идеальный.
– Но ты же его не видела, зачем так говоришь?
– А мне и видеть не надо, Чимука. Ты же сама рассказывала про Сандру. Может, потому он и умер таким молодым, а потом твоя мама свела счёты с жизнью?