Мубанга Калимамуквенто – Птица скорби (страница 36)

Я всегда чувствовала, что моя подруга рядом, даже когда меня увозили в какой-нибудь мотель, будь то «Прекрасное местечко», «Приляг и отдохни» или «Взбитые подушки». Потому что я всё делала, как учила Энала: оставаясь наедине с мужчинами, я обхватывала их голову, обвивала ногами, изображая наслаждение. А когда мужчина достигал пика, я кричала вместе с ним, имитировала конвульсии и затихала вместе с ним. За это мне и платили.

Я выжила только благодаря Энале. И вдруг она вычёркивает меня из своей жизни. Это было непостижимо.

Вечером мы отправились на работу. Сели в автобус на нашей Бурма-роуд и поехали до университетской больницы. Всю дорогу я молчала, глядя в окно и пересчитывая проплывающие мимо дома: один, два, три, четыре… Пятьдесят пять, пятьдесят шесть. Доехав до места, мы зашагали к перекрёстку улиц Аддис-Абеба-драйв и Чёрч-роуд. Настроение у меня было отвратное, но Энала с Джемимой, казалось, не замечали этого.

В ту ночь нас замели, и мы оказались в полицейском участке района Кабвата. При появлении ночных бабочек все сразу оживились, пришли поглазеть на наши аппетитные формы и выбрать себе девушку по вкусу. Пока все толкались и галдели, разбирая девушек, я всё смотрела на обезьянник, потому что там сидел… Али. Меня потащил на выход какой-то коротышка, а я закричала и попыталась вырваться, чтобы подбежать к брату, но получила под дых.

Я видела, как вспыхнул Али, когда мужики в обезьяннике заржали:

«Сейчас она тебя арестует, бвана».

«Во разоралась».

Полицейский выволок меня на улицу, запихал в машину и повёз в неизвестном направлении. Я же так горько плакала, что не запомнила дороги. Как я доберусь обратно? Я всматривалась в темноту, в светящиеся окна домов, пытаясь понять, где мы находимся. Район показался мне незнакомым.

– Ух ты, – наконец подала голос я. – Неплохое местечко.

Коротышка хмыкнул. Рёв мотора взрывал ночную тишину.

– Небось ты большой начальник, – продолжала я, понемногу приходя в себя.

Мы остановились возле ворот с табличкой: «Осторожно, злая собака». Коротышка открыл ворота, вернулся в машину и загнал её во двор, в глубине которого стоял дом со светящейся верандой. Ничего не говоря, полицейский жестом велел мне зайти в дом, и я подчинилась.

Меня привезли не в гостиницу, не в съёмное жильё, а в собственный дом, и радоваться тут было нечему. От страха меня прошиб пот, но я старалась не подавать вида. Никакой собаки, ни злой ни доброй, поблизости не наблюдалось. Тишина стояла такая, что было слышно, как шуршит снимаемый полицейским китель. Я испуганно вздрогнула, а коротышка склонил голову набок, наслаждаясь моим страхом. Потом он запер дверь. Я в панике огляделась: окна веранды были убраны в решётки, бежать некуда. Меня начало трясти.

Закурив сигарету, полицейский прошёл на кухню, вытащил из холодильника бутылку пива и сыпанул туда какого-то белого порошка. Подошёл ко мне. Господи, да он сейчас убьёт меня. Я жалела лишь о том, что не успела поговорить с Али, что не обняла на прощание Эналу и даже Джемиму. Коротышка схватил меня за руку, да так больно, что я упала на колени.

– Пей, – приказал он.

Я сделала глоток, потом другой, и уже через полминуты паника сменилась эйфорией. С идиотской улыбкой я поднялась на ноги и проследовала за ним в комнату. Мужчина подошёл к шкафу, вытащил оттуда светло-зелёный костюм, цветастую блузку и велел переодеться, сказав, что я буду Анжелой.

– Ан-же-ла, – пробормотала я, ничего не понимая, а потом вырубилась.

Я очнулась на заднем дворе того же самого полицейского участка. Меня прислонили к дереву, переодев в чужую лиловую футболку и прикрыв читенге. Я ощупала себя, удивившись, что деньги остались при мне. С трудом поднявшись на ноги, я заковыляла к дороге, чтобы попасть в участок. Бесполезно успокаивать себя тем, что мне просто приснился страшный сон. Коротышка опоил меня снотворным и изнасиловал, извергнув в меня своё семя. От беспомощности и злости я заревела.

Немного успокоившись, я вошла в участок и поискала глазами дежурного. Он сидел со скучающим видом и принимал заявления граждан, допрашивая их так, словно они были подозреваемыми.

«Вы точно уверены, что ваша дочь сбежала из дома, мадам?»

«Мадам, это семейные разборки, мы не имеем права вмешиваться».

«Это вам в транспортный отдел, приходите завтра утром».

Когда подошла моя очередь, я сказала, что ищу тут моего брата. Дежурный очень удивился, что я говорю не на ньянджа, а на английском.

– Назовите имя вашего брата, мадам.

Надо же, и этот называет меня мадам. Очень впечатляюще, особенно после того, что случилось со мной ночью.

– Его имя – Алисинда Джеймсон Мвия.

– Вашего брата перевели в следственный изолятор в Камвале.

– Когда?

– Сегодня, мадам.

Я разочарованно выдохнула.

Выйдя на улицу, я отправилась в городок Тикондане, меня тянуло туда, как мотылька на свет в ночи, потому что в душе было черным-черно.

Я столкнулась с Элишей у дверей его кабинета, и мне сразу захотелось расплакаться, чтобы меня пожалели, спросив: «Что случилось, мадам?» Но нет, после дежурного полицейского это слово утратило свое очарование, лишилось той душевной теплоты, которую я приписывала только Элише.

И он действительно спросил меня, что случилось, а я просто стояла, обхватив себя руками, не в силах подобрать правильных слов. Ну как объяснить ему, что в конце недели мне придётся расплачиваться телом с собственником дома, – это не считая аренды? Как объяснить, что целую неделю я держалась в топе лучших проституток Лусаки только ради того, чтобы вернуть подругу, которая и ввела меня в эту профессию? Как рассказать, что некая Джемима вбивает между нами клин? И что ночью страж порядка подсыпал мне снотворное и изнасиловал? Да, и ещё моего брата арестовали. Ну как я ему всё это расскажу?

– У меня кончились презервативы, дайте мне ещё, – вдруг брякнула я, чтобы уязвить Элишу. Но он только улыбнулся и сказал:

– Что ж, прекрасно, Чимука. Проходите.

Он открыл дверь кабинета пошире, пропуская меня вперёд. Значит, ему совсем плевать на меня. Почему-то вспомнились слова молитвы, что мы читали в предыдущий раз. Я подумала, что, может, в отсутствие Грейс он проявит ко мне больше нежности и понимания. И вот я решилась, рассказала ему всё-превсё. Про лупоглазую сову, про Тате и его портрет, про Сандру с тёмно-оранжевой кожей, про дождь на папиных похоронах, когда земля стала кровавой. Про военный переворот, из-за которого моему брату Куфе вовремя не оказали врачебную помощь. Про разноцветные таблетки, которые собирала мама… Про Алисинду-младшего, который попал в беду, а ведь, кроме него, у меня больше никого не осталось. А потом я не выдержала и расплакалась.

Сколько горестных историй было рассказано в стенах этой комнаты, сколько таких несчастных девочек и мальчиков видел Элиша. Но он внимательно слушал меня, кивал, а я всё говорила и говорила, пока не охрипла.

Прозвенел звонок, и школьники Тикондане высыпали на улицу, распевая знакомую с детства песенку: «Хороший выдался денёк, как поживаешь, паренёк? Давно пора нам подружиться, чтоб в танце закружиться!» Да, я давно не видела вместе столько счастливых детей.

– Я устрою тебе свидание с братом, – пообещал Элиша.

– Спасибо, – сказала я и снова заплакала.

Глава 22

На проходной следственного изолятора Камвалы Элиша предъявил свои документы, заполнил какие-то бумаги, и нас впустили на территорию. Атмосфера вокруг крайне тягостная, и даже кипенно-белые формы полицейских кажутся тут неуместными.

Комната свиданий. Два амбалистых охранника приводят моего Али, и я вижу, как он осунулся, лицо всё изъедено фурункулами. Он не похож на мальчишку, который просто нюхает клей, это что-то гораздо более опасное.

Какое-то время мы оба молчим, Али хмурится, а потом спрашивает с надеждой:

– Ты мне принесла чего-нибудь?

Я краснею, что не догадалась приготовить передачку, но Элиша даёт ему несколько банкнот. Али молча пересчитывает их и суёт в карман безо всяких слов благодарности.

– Что ты натворил? – спрашиваю я.

– Да ничего особенного, сестрёнка, – отвечает Али, отводя взгляд. – Во всяком случае, никого не убил. Но это уже не первый арест, и, похоже, дело кончится сроком. – Увидев, как я расстроена, он с упрёком говорит: – Не все же могут торговать телом, чтобы выжить.

Я растерянно молчу, но потом всё-таки спрашиваю:

– Но почему ты не вернулся ко мне тогда? Почему не давал о себе знать? Почему ничего не сказал?

– А ч-что я д-должен был с-сказать? – От волнения Али начал заикаться. – Я что, должен был прийти и сказать – мол, «привет, сестра, это я, меня уже дважды ловили за распространение наркотиков»? – Издав горький смешок, он опускает голову и бормочет: – Но дело даже не в этом. На меня озлился один полицейский, нинаканьенга камвана каке[119].

Я больно сжимаю кулачки и оглядываюсь на охранников: интересно, они поняли, о чём речь? Али поднимает на меня глаза и прибавляет на английском:

– Теперь уж меня надолго упекут.

– Надолго? – переспрашиваю я, чувствуя, как свербит в горле.

– Ну да, – отвечает Али. Сейчас он так похож на Тате, который всегда был добрым, порядочным человеком и не преступал закон. Всё происходящее просто не укладывается в голове.

– Ты меня обокрал, – вдруг говорю я. Нет, я не обвиняю, я скорее спрашиваю. Я с надеждой гляжу на брата, ожидая, что он как-то объяснится.