Мубанга Калимамуквенто – Птица скорби (страница 37)

Он выдавливает из себя смешок, презрительно кивает на Элишу:

– С кем это ты припёрлась?

Меня передёргивает. Лицо Тате, а спрашивает Али.

Господи, что он несёт.

– Что будет с тобой дальше? – устало спрашиваю я.

– Ну, будет суд, на котором они скажут, какой я весь из себя плохой и опасный. Обворовываю людей, укуриваюсь вусмерть… – Али замолчал. В глубине души этот костлявый пацан с испещрённой нарывами кожей всё ещё остаётся ребёнком, именно так я его и воспринимаю сейчас. – Так ты чего пришла, Чимука?

– Потому что ты мой младший брат, – шепчу я. Нет, я не буду плакать.

– Ха-ха-ха, – хмуро сказал он. – Так кто этот чувак? – Он опять кивает в сторону Элиши, и тот осмеливается заговорить.

– Привет, Алисинда. Твоя сестра много о тебе рассказывала. – Элиша говорит с Али ласково, как с маленьким обиженным ребёнком, и я благодарно улыбаюсь. – Зовут меня Элиша Банда, и я работаю в проекте Тикондане.

– А, ийа йама хуле[120].

– Али… – Я поморщилась.

– Знаешь что, сестрёнка, ты лучше не приходи больше, – резко говорит Али и поднимается из-за стола.

– Нтави ясила[121], – гаркнул охранник, и все присутствующие загремели стульями, готовясь покинуть комнату для свиданий.

Мы вышли на улицу, под палящий зной. Должно быть, Али не хотел, чтобы его видели в таком беспомощном состоянии, – подумала я. Мою догадку подтверждает Элиша, когда мы садимся в автобус.

– Твоему брату было неудобно разговаривать при постороннем человеке, – говорит он. – Но всё равно хорошо, что мы съездили. Главное, что он жив.

Только сейчас до меня начинает доходить вся трагичность ситуации. Мой брат в тюрьме. Он больше не прикалывается и не ёрничает. Он словно скукожился до маленького несчастного мальчика.

Мы с Элишей едем в городок Тикондане.

Сегодня тут многолюдно. Во дворе возвели белый мобильный павильон, возле которого толпится народ. Я вопросительно гляжу на Элишу.

– Сегодня пятница, – напоминает он.

Ах да, бесплатные медицинские осмотры. Сердце болезненно ноет: последний раз я имела дело с докторами, когда пила таблетки, чтобы избавиться от ребёнка. Элиша останавливается, чтобы поговорить с кем-то из знакомых, а я захожу в павильон, обклеенный плакатами:

«Проверь свой ВИЧ-статус».

«На глазок не определишь».

«ВИЧ – это ещё не смертный приговор».

«Пользуйтесь презервативами».

«Бесплатные анализы крови на разные заболевания».

«Бесплатные взвешивание и замер давления».

«Бесплатная консультация доктора».

Я присаживаюсь на стул и жду своей очереди, зная, на что именно хочу провериться. Через десять минут меня подзывает улыбчивая медсестра с бейджиком «Шарон». Шарон здоровается и протягивает буклет с перечнем доступных услуг.

– Хочу сдать анализ на ВИЧ, – говорю я.

Шарон проводит со мной краткий ликбез, объясняет, как передаётся инфекция, что при этом происходит в человеческом организме и какие профилактические меры требуются.

– Обыватель воспринимает ВИЧ как клеймо, – говорит Шарон, – и это ещё одна огромная проблема. ВИЧ – вовсе не смертный приговор. ВИЧ-инфицированные, если следят за своим здоровьем, способны надолго продлить свою жизнь, лет на пятнадцать.

Господи, пятнадцать лет. Мне было одиннадцать, когда умер Тате, тринадцать, когда умерла мама. А ВИЧ-инфицированный проживёт всего ещё пятнадцать лет? Сразу же вспомнился Тате в компании с легкомысленной Сандрой. Вот они идут обнявшись, заходят в бар… Вот Тате идёт под дождём, прихрамывая… Тате харкает кровью… Мёртвый Тате… Шарон объясняет: через душ или посуду от ВИЧ-инфицированного заразиться нельзя, это предрассудки. Почему-то сразу вспомнилась зелёная чашка с покоцанными краями на могилке Куфе… Сквозь пелену до меня доносится голос Шарон: нужно обязательно следить за своим здоровьем, чтобы не подхватить туберкулёз, так как я нахожусь в зоне риска. Туберкулёз?.. Точно, ведь мама говорила Бана Муленге, что у папы туберкулёз. Я вспомнила, что и Куфе был подвержен постоянным простудам… Шарон объясняет, почему важно знать свой ВИЧ-статус: если он отрицательный, нужно быть грамотным и подкованным, чтобы не заразиться, а уж если положительный – придётся хотя бы поддерживать своё состояние, чтобы не становилось хуже. Вот Мутале. Она ВИЧ-инфицированная. С виду и не скажешь.

В павильоне много людей, некоторые ждут результатов анализов, их выносит из дальнего кабинета другая медсестра. Я наблюдаю за их реакцией: радость и облегчение или страх в глазах. Вот и моя очередь. На руке завязывают жгут и берут кровь из вены. Пробирку уносят в лабораторию и просят подождать. Я напряжённо сижу в уголочке, время тянется бесконечно. Кругом всё белое, как в клинике доктора Иня. Я поднимаю голову и вижу Шарон. Она улыбается, и я плачу от радости. Сколько клиентов прошло через меня, не считаясь с последствиями для моего здоровья. Я – в зоне риска. Я смотрю на распечатку: результат – отрицательный. Шарон что-то говорит, но я её уже не слышу.

– Сегодня придёт хозяин дома, он требует, чтобы я расплатилась с ним, но не деньгами, – говорю я Элише. – Не хочу больше туда возвращаться.

– Хорошо, мы что-нибудь придумаем.

Он ведёт меня к небольшому зданию с табличкой «Дом». Тут живёт двадцать детей, к ним прикреплена «мама» и помощница примерно моего возраста. Зовут Пришес.

– Можешь занять кровать возле Пришес. – Элиша указывает на девушку в длинном ярком платье.

Глава 23

Я прожила в центре Тикондане девять месяцев, когда наконец был назначен суд над Али. Здание суда располагалось на улице Объединённых наций. Рядом – тюрьма и медицинский колледж. Мы с Элишей садимся в автобус и едем до места. Ещё совсем недавно мы с Эналой и Джемимой постоянно бывали на улице Объединённых наций, только совсем по другому поводу.

Мы с Элишей входим в здание суда. Тут столпотворение: мамаши бормочут молитвы, жёны пытаются утихомирить непоседливых детей, адвокаты шныряют глазами по залу, выискивая клиентов, кто-то громко разговаривает по мобильнику. Нас приглашают войти в зал заседаний, мы пробираемся поближе к скамье подсудимых. Наконец приводят Али. Футболка болтается на его тощем теле, как на пугале, руки заведены за спину и сцеплены, хотя он без наручников. Всё это кажется каким-то страшным сном, и мне хочется проснуться, как будто это всё неправда.

– На каком языке будете говорить? – спрашивает судья.

– На английском. – Голос Али звучит почти как у Тате. Я вижу только его спину, так как он стоит лицом к судье.

– Назовите ваше полное имя.

– Алисинда Джеймсон Мвия-младший.

– Алисинда Джеймсон Мвия, сколько вам лет?

– Пя-пятнадцать…

По залу проносится шёпот.

– Алисинда Джеймсон Мвия, вас обвиняют в распространении… – В голове у меня словно отключается звук, остальных слов я уже не слышу. Приговор должны были выносить на следующий день, но Али попросил меня не приходить. Я знаю, что его должны отослать в исправительную колонию, это всё же не совсем тюрьма, потому что мой брат – несовершеннолетний. Перед глазами всё время стоит картинка, как его выводят из здания суда – со сцепленными за спиной руками. Я помню, как Али оглянулся, и я увидела одновременно и Тате, и своего младшего брата. В глазах его отголоском нашего детства плясали озорные огоньки. Прошли времена детских игр и глупых ссор, это взрослая жизнь. Али чуть заметно улыбнулся, обнажив щербинку меж зубов, и на какое-то краткое мгновение я увидела в нём своего маленького брата, который уже никогда не вернётся, потому что он вырос.

Я иду домой, считая шаги, чтобы успокоиться.

Я возвращаюсь в городок Тикондане. Мы садимся с детьми в круг и распеваем вместе песенку «Хороший выдался денёк. Как поживаешь, паренёк? Давно пора нам подружиться, чтоб в танце закружиться!»

С тех пор прошёл год. Я и сама не могу объяснить себе, почему осталась жить в центре Тикондане. Помню, как боролась с тягой понюхать клей или выпить пива. Эта привычка была так сильна, что я даже прошла через небольшую ломку, но справилась. Думаю, за это я должна быть благодарна этим шебутным, наивным и смешным детишкам. Они требуют много внимания и любви, и я понемногу начинаю забывать весь этот долгий и трудный путь, который мне пришлось пройти, прежде чем оказаться в Тикондане.

Днём я занимаюсь с детьми, а вечером хожу на занятия. Кажется, моя мечта стать преподавателем английского понемногу сбывается. Все свои знания я сразу же применяю на уроках. А перед сном рассказываю детям сказку на смеси английского и лози.

– Лизази лео… – начинаю я.

– Ша? – хором спрашивают ребята.

– Однажды жила-была на свете голодная гиена. – Я вдруг замираю, прислушиваясь. Мне кажется, что где-то за окном ухает сова. Я оборачиваюсь и гляжу вдаль, выискивая среди деревьев подслеповато мигающую птицу скорби. Я всё гляжу и гляжу, затаив дыхание, но ничего не вижу. А потом вдруг понимаю, что это бибикает последний автобус, собирающий последних пассажиров.

Больше никто не пророчит смерть.

Жизнь продолжается.