Мотя Губина – Его маленькая Кнопка (страница 23)

— Вот скажи, Кнопка, — Егор вдруг откладывает учебник, — чего бы ты хотела, если не оглядываться на условности? Если бы не родители, не оценки… Всё вот это. Скоро школа закончится, и нам придётся поступать. Как ты представляешь свою жизнь за порогом школы?

Вопрос застаёт врасплох. Я верчу в руках карандаш, рассматривая трещинку на грифеле.

— Ты задаёшь странные вопросы, — стараюсь отшутиться, но Егор серьёзен, поэтому задумываюсь. — Пойми правильно… Я… не люблю людей. То есть, я знаю, как это звучит, но это правда — меня не привлекает весёлая студенческая жизнь. Я бы хотела поступить, спокойно ковыряться в цифрах, чтобы меня никто не трогал. Потом приходить домой, где меня ждут два кота, и пить какао, закутавшись в мягкий плед. И всё.

— Романтика, — усмехается он. — А почему не три кота?

— Папа аллергик, — вздыхаю. — Даже один — мечта несбыточная. Так что мечты, конечно, это хорошо, но не всегда реально. Во время учёбы я буду так же жить дома. Даже общежитие мне не светит. Да я и не стремлюсь туда, если честно. Я вполне счастлива была дома, пока… Пока не наступил последний год и родители не стали давить. Ведь они нормальные, Егор! Правда! Просто настолько озаботились этим дурацким экономическим и тем, как я буду себя обеспечивать, что перегнули палку.

Егор кивает, будто записывает это куда-то в голове. А я внезапно понимаю, что сама же сейчас и оправдала в своих глазах родителей. Если бы они меня хотя бы послушали, а не сразу запрещали…

В это время парень внезапно рисует в моей тетради кота с треугольными ушами.

— Держи. Пока виртуальный.

От неожиданности я вздрагиваю, а потом принимаю нарисованного котика, с непонятным щемящим чувством в груди. Егор первый, кто в моей жизни задаёт столько личных вопросов, о том, что я хочу. И даже пытается по возможности исполнить мои желания. Я боюсь, что к такому могу слишком быстро привыкнуть…

Глава 20

Почти поцелуй под фонарем

К концу недели в тетрадях не осталось свободного места. Поля исписаны формулами, шутками, вроде: «H2O — это слезы Геометрии», а так же карикатурами одноклассников. Моя любимая — на Царёва, который вечно меряет пульс.

В пятницу Антонина Ивановна, проверяя мою работу по геометрии, одобрительно хмыкает:

— Прогресс налицо. С возвращением, Юля. Я рада, что ты смогла взять себя в руки, девочка. Кто-нибудь помогал?

Я краснею и кидаю взгляд на Егора, сейчас болтающего с нашими парнями.

— Я видео смотрела…

— Понятно, — преподавательница кивает и отпускает меня на перемену.

А после уроков Егор провожает меня до дома. Ему ещё сегодня на тренировку, и я не хочу лишний раз его задерживать — у него и так круги под глазами от того, что он слишком много на себя взвалил: и к соревнованиям готовился, и со мной возился всю неделю… Но отказаться от его помощи… нет, я не могу. Может, я смогла бы и сама, но с Грушевым учиться вместе не менее приятно, чем гулять, и я… просто не могу себя заставить его прогнать пораньше.

Тени от фонарей тянутся за нами, как назойливые спутники. Ещё нет даже пяти вечера, а на улицах темно, как ночью. Егор идёт так близко, что рукав его куртки задевает мой — лёгкое прикосновение, от которого по спине бегут мурашки. Он молчит, как и я, но воздух между нами будто вибрирует.

— Завтра химию доделаем, — вдруг говорит он, останавливаясь у подъезда. Голос звучит глубже обычного, будто слова застревают где-то в горле. — Только не взорви лабораторию.

— Это ты про свою попытку смешать соду с уксусом? — пытаюсь шутить, но голос дрожит.

Но Егор не реагирует на подкол. Он поворачивается ко мне, и свет фонаря падает на его лицо, подчёркивая резкие скулы и тень от ресниц. Рука тянется к моей, будто сама собой, и пальцы слегка касаются ладони.

— Юля… — произносит он, и моя спина напрягается, а дыхание перехватывает в ожидании.

Голубой взгляд медленно опускается на губы. Сердце колотится так, что кажется, выпрыгнет через горло, а в ушах — гул, как после удара в колокол. Он наклоняется ближе, медленно, давая время отступить. Но ноги словно вросли в асфальт.

Пахнет ментолом от его жвачки и чем-то ещё: древесиной, спортивным кремом, летом. От Егора всегда пахнет теплом. Его губы в сантиметре от моих. Веки сами собой закрываются… Ещё чуть-чуть… Ещё немного…

— Кар-р! — над головой взрывается хриплый крик. Ворона, чёрная и огромная, как демон из сна, хлопает крыльями прямо над нами. Я взвизгиваю, отскакивая к двери, а сердце теперь стучит уже от страха.

— Чёртова птица! — Егор смеётся, но смех неровный, сдавленный. Его рука всё ещё держит мою, и я чувствую, как его пальцы слегка дрожат. — Сейчас поймаю, ощипаю и сварю суп!

— Заткнись! — выдыхаю я, но сама не могу сдержать нервный смех. Ключи выскальзывают из дрожащих пальцев и падают на ступеньку с глухим лязгом.

Парень нагибается, поднимает их, и на мгновение его лицо снова оказывается рядом. В глазах — осколки того же напряжения, что было секунду назад.

— Спокойного вечера, Кнопка, — говорит он тихо, задерживая ключи в своей ладони на секунду дольше, чем нужно.

— Спокойной… — шепчу, выхватывая их и влетая в подъезд. Дверь захлопывается за мной, но я ещё долго стою в темноте, прислонившись к стене. Щёки горят, губы покалывает от несостоявшегося прикосновения, а в груди — вихрь: смех, досада и что-то сладкое, от чего хочется кричать.

Ворона каркает за окном, будто дразнится. А я, прижимая учебник к груди, глупо улыбаюсь.

Дома мама встречает меня с улыбкой. Впервые за последнее время.

— Антонина Ивановна звонила. Говорит, ты нагнала геометрию. Вот видишь, можешь, когда хочешь

Делаю вид, что проверяю холодильник, чтобы скрыть румянец, который до сих пор греет щёки.

— Я оставалась после уроков.

— Это я знаю… — мама какое-то время молчит, но потом продолжает: — Как и то, что ты оставалась в школе не одна, Юля.

Резко выныриваю из-за дверцы холодильника, смотря на маму со страхом.

— Папа не знает, — без слов понимает она мой вопрос. — Сейчас он тоже доволен, говорит, что мы правильно спохватились и пристрожили тебя. Может быть, если всё пойдёт не хуже, он вернет тебе телефон.

Хочется возмутиться, крикнуть, что из-за их давления я и скатилась. А не из-за Егора. Он-то как раз мне и помог выбраться из этого болота отчаяния. Не родители.

Но молчу.

— В общем, — подытоживает она, накладывая мне рагу, — я бы не советовала тебе общаться сейчас с мальчиками. Тебе сейчас только глупой влюбленности накануне ЕГЭ и поступления в вуз не хватало. Но раз ты нас всё равно не слушаешь, то хотя бы следи за успеваемостью. Папе я пока ничего не скажу. Он слишком переживает за тебя.

«И может запретить», — последняя фраза повисла в воздухе, но я и так её поняла.

Киваю маме и, забрав тарелку, запираюсь в своей комнате.

Глава 21

Пробуждение львицы

Лера уже третий раз тычет мне в бок острым концом ручки, требуя списать контрольную. Я прижимаю тетрадь к груди, будто это щит, а не листок с уравнениями. От её настойчивости по спине бегут мурашки.

— Ну давай же, Кнопочка! — шепчет она, бросая взгляд на Эльку. Та сидит у окна, лениво разглядывает свежий маникюр и явно не собирается вмешиваться или помогать своей подруге с контрольной. Но если Эльке Лера ничего не скажет, то меня можно и потыкать. — Ты что, глухая?

— Сама решай, — бросаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — Лера бывает той ещё язвой, если её разозлить. — Это же контрольная, а не соцопрос.

— Кнопочкина, ты совсем ку-ку, что ли? Дай списать нормально и не выделывайся.

Я сжимаю губы, упираясь взглядом в уравнение на доске. В классе тихо, только скрип ручек и шорох страниц. Но я знаю — все слушают. Егора на первом уроке нет — он ещё вчера предупреждал, что отпросился, потому что в секции какие-то важные сборы. Пытаюсь предложить компромисс:

— Если тебе эта тема непонятна, то я могу рассказать. Но после урока.

Лера фыркает громче, чем нужно:

— Ой, смотрите, какая принципиальная! Может, тогда расскажешь, как вчера за Грушевым в раздевалке подглядывала? Я видела, как ты краснела, когда он майку снимал!

Жар ударяет в щёки. Я резко поворачиваюсь к ней, и тетрадь падает на пол с глухим стуком.

— Врёшь!

— Тишина в классе, — поднимает голову Антонина Ивановна. Она уже давно немного глуховата, поэтому одноклассники, почти не стесняясь, переговариваются на уроках, но моё восклицание было настолько громким, что женщина услышала.

Какое-то время была тишина, такая, что пожилая женщина начала клевать носом. Заметив это, Лера снова активировалась.

— Говоришь, вру? Только слепой бы не заметил, что ты с первого дня в него вцепилась, словно мелкая надоедливая собачонка. Ах, у меня не получается бегать! Ах, я такая несчастная, не добираю до ста балов на геометрии. Ой, Егорушка, помоги!

Её слова ранят, попадая в незащищенную территорию. С такой желчью и злобой они были сказаны. У меня во рту появляется неприятный привкус. Неправда! Неправда! Я не вешалась на Егора. Он же сам захотел общаться… Сам.

— Если ты завидуешь, это не повод вываливать на меня своё плохое настроение.

— Завидую? — она глухо рассмеялась, а на нас повернулась гордая половина класса. — Да чему тут завидовать? Новенький только кажется золотым мальчиком, а сам — лузер-лузером. Ты не знала, что его отец, важная шишка, между прочим, его презирает? Даже жить с ними не стал! Я слышала, как он орал Грушеву в трубку: «Бросай этот баскетбол, пока не опозорил семью!» Твой принц даже пикнуть не смог!