Морок В.Е – Сонный паралич (страница 9)

Одна, другая.

Белёсая, чуть влажная, с порошинками свежей штукатурки. Как на стене у изголовья кровати Веры. Точно такая же. Прошедшая поверх старых борозд, пересекая их, одна линия, одна глубина, одно движение. Не вчерашняя, но и не старая. Сегодняшняя. Ночная.

Ирина царапала стену ночью.

Вера посмотрела на руки Ирины. Лежали на коленях, спокойно, без напряжения. Ногти, короткие, обломанные, с тёмными ободками под краями. На подушечке безымянного пальца правой руки, белёсая пыль. Штукатурная, свежая.

Она не просто сидела. Она делала это, каждую ночь. Снова и снова. Одна линия за другой, ночь за ночью, четыре года. Сотни линий, это не один порыв, не приступ. Это, практика. Ритуал. Человек, который царапает стену четыре года, не сумасшедший. Человек, который царапает стену четыре года, знает, зачем он это делает.

Ирина прекратила шевелить губами.

Вера увидела это не сразу, секунды через три, когда поняла, что что-то изменилось. Ритм сбился. Губы замерли, полуоткрытые, в той точке, где звук начинается, но не рождается. Голова не повернулась. Глаза не сместились. Но губы, остановились.

Она смотрела. Ждала. Секунды складывались в минуты, а минуты, в тишину, густую, как сироп. Ирина не двигалась. Вера не двигалась. Две женщины в маленькой комнате, одна лицом к стене, другая лицом к ней, и между ними ничего, кроме воздуха и царапин.

Потом губы снова шевельнулись. Ритм, тот же. Раскрываются, складываются, пауза. Как будто ничего не было. Как будто пауза, не пауза, а вдох перед словом, которое так и не прозвучало.

Вера встала. Стул не скрипнул, она встала тихо, привыкла. Вышла. Прикрыла дверь. В коридоре стояла, прислонившись к стене, и смотрела на табличку: «палата 10». Металлическая, с гравировкой, привинчена двумя шурупами. Один шуруп, ржавый, с потёком окисла. Другой, новый, блестящий. Меняли? Когда?

Она спустилась к себе. В комнате, тетрадь, ручка, детектив на тумбочке. Было пять вечера. За окном, темнота, как всегда, как вчера, как завтра. Без перехода.

Вера открыла дневник, дописала запись за утро:

— После второго эпизода: царапина на левой ладони, линия на стене у изголовья. Источник, не установлен. Возможные объяснения: 1) сомнамбулическое действие (самоповреждение во сне); 2) гипнагогическая галлюцинация с тактильным компонентом (ощущение прикосновения интерпретируется как царапина, но реального повреждения нет, противоречит: царапина реальна, отёк и покраснение присутствуют); 3) действие, совершённое в состоянии парасомнии, не достигающее уровня осознания.

Она остановилась. Третье объяснение, самое правдоподобное, и самое неприятное. Если она царапала стену сама, значит, тело двигалось, пока сознание было заблокировано. Это противоречит картине сонного паралича: при атонии скелетная мускулатура не активируется. Если тело двигалось, это не паралич. Что-то другое.

Ниже она дописала:

— В палате номер десять: на стене обнаружена свежая царапина, аналогичная по характеру следу у изголовья в моей комнате. Совпадение? Случайность? Проверить.

Закрыла тетрадь. Сидела, смотрела на обложку. Потом встала, задёрнула штору плотнее, включила настольную лампу. Зелёный абажур бросал на стол круг тёплого света. За кругом, темнота, густая, стенная.

Решение: не ложиться. Сидеть в кресле, с включённым светом. Книга, на коленях, раскрытая, пальцы держат страницы. Чай, на подлокотнике, в кружке с отколотым краем, горячий, обжигающий. Тетрадь, на тумбочке, раскрытая, ручка, рядом. Если придёт сон, он найдёт её сидящей. Не лёжа. Не в темноте. Не безоружной.

Она так и сидела. Читала, или делала вид. Страницы переворачивались, слова ложились перед глазами, не задерживаясь, как вода сквозь песок. Чай, остывал, она не допивала. Свет, горел. Тени, не двигались. Часы на тумбочке, тикали, тихо, ровно, метроном, который никто не заводил, а он шёл.

Десять. Одиннадцать.

Стук.

Тихий, короткий, двумя костяшками. Не Галина, Галина не стучала, Галина входила. Не скрип двери, не шаги, стук. В дверь, снаружи.

Она встала. Книга соскользнула с колен, упала на пол, глухо, как ладонь о стол. Вера не подняла. Подошла к двери. Замок, закрыт, она закрывала вечером, каждый вечер, привычка. Повернула ключ. Дверь открыла на ладонь.

Тимур.

Стоял в коридоре. В серой форме, в тапочках на босу ногу, не в рабочих, в других, матерчатых, тонких. Лицо, то же, что всегда: без выражения, тёмные глаза, прямая линия рта. Но что-то в нём было иначе. Не в лице, в позе. Он стоял не как стоит санитар у двери врача, ровно, по струнке, на расстоянии. Он стоял как стоит человек, который знает, что через секунду уйдёт, и хочет сказать то, ради чего пришёл, быстро, пока не передумал.

— Вера Андреевна, — сказал он. Голос, тише, чем обычно. Почти шёпот, но не шёпот. Сдержанный.

— Что случилось?

— Вы не должны оставаться здесь до ледостава.

Тишина. Вера смотрела на него. Он на неё. Карие глаза, почти чёрные, без дна, без бликов. В тёмном коридоре, только полоска света из её комнаты падала на его лицо, выхватывая скулу, впадину виска, край брови.

— Почему? — спросила она.

— Уезжайте. Пока паром ходит.

— Тимур, объясните. Что происходит? С чем это связано, с Ириной? С Лавровым?

Он не ответил. Пальцы правой руки, те самые, длинные, тонкие, с холодным рукопожатием, сжались и разжались. Один раз. Коротко.

— Пожалуйста, — сказал он. Слово прозвучало непривычно в его рту, как будто он не привык произносить его, как будто оно было из чужого словаря, из другого языка, переведённого на русский.

— Я не могу уехать. Я только приехала. У меня пациенты, у меня

— У вас будет.

— Что будет?

Он отступил. Шаг назад. Тапочки бесшумны, матерчатые, мягкие, скользят по линолеуму. Ещё шаг. Он уходил.

— Тимур.

— Не сегодня. Но скоро.

Он повернулся и пошёл по коридору. Бесшумно, быстро, тень в темноте, и скрылся за поворотом, и шаги стихли, и ничего не осталось, кроме полоски света из её комнаты и тишины, густой, ждущей.

Вера стояла у двери. Рука, на ручке, холодной, металлической. Хотела закрыть, и не закрыла. Слушала.

Тимур не ушёл. Он остановился, за поворотом, в нескольких метрах, там, где коридор уходил к лестнице. Вера слышала, не шаги, не дыхание, а голос. Тихий, низкий, с горловым резким звуком, которого в русском нет. Он говорил, не с ней. С кем-то. Короткая фраза, четыре-пять слогов, с вопросительной интонацией, с подъёмом в конце. Потом тишина. Потом ещё фраза, короче, ниже, без подъёма. Утверждение. Или ответ.

Она не поняла ни слова. Татарский? Не похож, татарский мягче, растянутее. Этот язык, рубленый, гортанный, с придыханиями. Арабский? Она не знала арабского, не могла отличить от других восточных языков, но звук, тембр, ритм, что-то знакомое, что-то, что она слышала когда-то, не здесь, не сейчас

Голос стих. Полная тишина. Ни шагов, ни шёпота, ни дыхания. Тимур ушёл, или остался, но перестал говорить. С кем он говорил, пустота не отвечала.

Вера закрыла дверь. Повернула ключ. Прислонилась спиной к двери, к дереву, холодному, шершавому, с облупившейся краской. Лопатки ощущали каждый бугорок, каждую трещину.

— У вас будет, что будет? Что он не договорил? И с кем говорил в пустом коридоре, в темноте, после того как предупредил её, уехать, пока паром ходит?

Она вернулась к креслу. Села. Книга, на полу, раскрытая, корешком вверх. Чай, остыл давно. Свет, горел, зелёный круг на столе, тёплый, единственное тёплое в комнате.

Вера не легла. Одеяло, на кровати, нетронутое, ровное. Подушка, на месте. Она сидела в кресле, с тетрадью на коленях, с ручкой в руке, и смотрела на дверь. Часы, тикали. Свет, горел. Темнота, ждала.

Где-то внизу, под ней, за стенами, за полами, в палате номер десять, Ирина сидела лицом к стене. Шевелила губами. Или не шевелила. Или царапала. Или ждала.

Ждала, когда её увидят.

Глава 5. Голос из-под пола

Свет горел. Книга лежала на коленях, раскрытая на сорок второй странице, той самой, на которой застряла вчера. Часы тикали. Вера сидела в кресле, выпрямившись, ноги на полу, спина, к спинке, руки, на подлокотниках. Кожзам скрипел при каждом движении, даже при дыхании.

Она не засыпала.

Не потому что боролась, бороться было не с чем. Сон не шёл. Вчера пришёл, как прилив, смёл всё, что она выставила против него. Сегодня, не шёл. Как будто получил то, что хотел, и теперь ждал.

Ночь тянулась. Часы на тумбочке показывали половину первого, потом без четверти час, потом час, и дальше, вяжуще, без обещания. Вера смотрела на стрелки и видела, как минутная дрожит перед скачком, мелко, нерешительно, как человек на краю.

Тишина стояла плотно, не та, к которой она привыкла за два дня, а другая, глубже. Как будто здание замерло не только снаружи, но и изнутри, трубы перестали гудеть, холодильник на первом этаже умолк, ветер за окном выдохся. Ничего. Даже собственное сердцебиение, и то казалось приглушённым, как вата в ушах.

Потом скрип.

Тихий, короткий. Половица, где-то за стеной, в коридоре. Вера знала этот звук: третьей или седьмой ступеньки на лестнице, не в коридоре. Но звук пришёл не от лестницы. Он пришёл справа, из-за стены, за которой ничего. Её комната была последней на этаже. За стеной, внешняя стена, кирпич, штукатурка, утеплитель, ветер, озеро. Скрипеть нечему.