Морок В.Е – Сонный паралич (страница 11)

Силуэт, женский. Волосы, собраны. Линия плеч, наклон шеи, посадка головы, Вера узнала. Не черты, их не было, как всегда, пустой овал. Но остальное, точно. До мелочи: кресло с подлокотниками, книга в левой руке, правая, на подлокотнике, пальцы расслаблены. Она сидела в кресле. Она с книгой. Она полтора года назад, когда не была здесь, когда не знала о существовании клиники, когда

Лист выскользнул из пальцев. Упал на пол. Вера подняла, не сразу. Несколько секунд стояла, глядя на свои руки. Пальцы не дрожали. Но внутри, что-то дрожало, мелко, на высокой частоте, как камертон.

— Лена, — сказала она. — Этот рисунок. Откуда?

— Я нарисовала.

— Когда?

— Двенадцатого марта.

— Прошлого года.

— Да.

— Откуда ты знала, как я выгляжу?

Лена не ответила. Карандаш двигался, быстрый, точный, неостановимый. Женщина на новом листе наклонялась к лицу лежащей. Ближе, ещё ближе.

Вера взяла рисунок, сложила пополам датой внутрь и сунула в карман халата. Вышла.

Коридор. Двери, серые, одинаковые. Лестница, вниз. Вера миновала первый этаж, кухню, прачечную, кладовку с бельем. В конце коридора первого этажа, дверь, которую она не открывала. Металлическая, с замком, навесным, тяжёлым, ржавым. На двери, табличка: «Подвал. Посторонним вход воспрещён». Буквы, облупились, остались контуры.

Ключ, на связке Галины. Но замок, открыт. Дужка откинута, висит на скобе, ржавая, с каплей застывшего металла на конце. Вера сняла дужку. Толкнула дверь.

Ступени, вниз. Каменные, узкие, с металлическим поручнем, холодным, как лёд. Оттуда, запах: сырой, глинистый, минеральный. Тот самый. Вера почувствовала его на языке, привкус железа и земли.

Она спустилась. Двенадцать ступеней. Подвал, низкий, длинный, с трубами под потолком и голыми лампочками на проводах. Две, горели, третья, мертва. Свет, желтоватый, дрожащий, с тенями, которые ползали по стенам.

Пол, бетонный, сухой, но следы. Вера посмотрела вниз. На бетоне, пыль, серая, тонкая. И в пыли, отпечатки. Два следа. Босых ног. Маленьких. Женских или детских. Вели от лестницы вглубь, к дальней стене, где стеллажи, металлические, старые, с коробками.

Вера пошла по следам. Пыль поднималась, садилась на подошвы тапочек. Она не останавливалась.

Стеллажи. Коробки, картонные, разные: большие, маленькие, с надписями и без. Первая, «Документы, 2015». Внутри бумаги, счета, накладные. Вторая, «Личное, сотрудников». Без даты. Вера открыла.

Внутри вещи. Немного. Косметичка, женская, потёртая, с молнией, которая не закрывалась до конца. Кружка, фарфоровая, с трещиной, без рисунка. Свитер, тёмно-синий, вязаный, мужской, размера крупного. На дне коробки, конверт, с надписью от руки: «А. С. Лавров. Личное.» Почерк, быстрый, неровный, как у врача.

Вера вскрыла конверт. Внутри фотография. Маленькая, карманная, потёртая по углам. На фото, двое: мужчина и женщина, у стены кирпичного здания. Мужчина, высокий, в белом халате, с тёмными волосами, усталое лицо. Женщина, невысокая, в синей форме. Галина. Моложе, лет на пять, но она. Те же черты, та же прямая спина. Мужчина, Лавров? Вера не видела его фото, но дата на обороте: «Февраль прошлого года». Февраль, он работал.

Она перевернула снимок. На обороте, подпись, тот же почерк, что на конверте: «Мы справимся. А.»

Ниже, коробка. Подпись: «Палата 10. Личное.» Вера открыла. Внутри, ещё меньше: расчёска, пластиковая, с седыми волосами в зубьях. Тетрадь, тонкая, в мягкой обложке, исписанная. И рисунки. Десятки. Не Ленины, другие. Детские. Карандаш, воск, фломастер.

Вера перелистнула первый. Дом, кирпичный, с трубой. Деревья, тёмные, треугольником, как ёлки. Озеро, голубое, с волнами-зигзагами. Подпись снизу, печатными буквами: «Костя, 6 лет».

Второй. То же, дом, деревья, озеро. Но рядом с домом, фигура. Женщина в белом. Подпись: «Костя, 6 лет».

Третий. Четвёртый. Пятый. Все Костя, шесть лет. Все один и тот же дом, то же озеро. На некоторых, женщина в белом. На одном, мальчик у воды. Маленький, с палкой, на берегу. Рядом, кто-то в воде. Не человек, просто силуэт, волна, пятно.

Вера перелистнула тетрадь. Почерк, взрослый, но неуверенный, как у человека, который пишет редко. Записи, короткие, датированы. Первая: «14 октября, четыре года назад». Дата поступления Ирины. Ниже: «Косте 6. Рисует дом и воду. Спрашивает, когда придёт та женщина. Я не знаю, о чём он.»

Следующая запись, через неделю: «Костя говорит во сне. Одно слово. Не разобрать.»

Через месяц: «Костя перестал рисовать озеро. Только дом. Только женщину.»

Ещё через три месяца: «Костю забрали. Диагноз, не подтверждён. Отправили в другую клинику. Я осталась.»

И последняя запись, карандашом, на смятом листе, вложенном между страницами: «Я больше не сплю. Я не хочу спать. Если я усну, я увижу его. А если увижу, не смогу перестать.»

Вера закрыла тетрадь. Руки, серые от пыли, кирпичной, глинистой. Той самой. Она стояла в подвале, среди коробок, среди чужих вещей, и держала тетрадь женщины, которая не спала четыре года. И рисунки мальчика, который рисовал дом на острове, озеро и женщину в белом. Мальчика, которого звали Костя, которому было шесть лет. Четыре года назад. Когда Ирина поступила. Когда всё началось.

Она поднялась по лестнице — двенадцать ступеней — и закрыла дверь. Навесной замок повесила, но дужку не защёлкнула. Потом поднялась в кабинет.

Монитор, загружался, жёсткий диск хрустел. Пока грузился, она мыла руки, в раковине, в маленькой уборной при кабинете, с мылом, трижды, до скрипа. Пыль не отмывалась сразу, въелась в бороздки кожи, в ногтевые ложа. Кирпичная, глинистая. Та, что на руках утром. Она уже была здесь. Она уже была в подвале. Ночью. Во сне, или не во сне. Тело, знало. Память, нет.

Почта. Вера открыла браузер, дождалась загрузки, ввела логин, пароль. Входящая, одно письмо. От Лаврова. Отправлено, четыре двенадцать утра. Пока она сидела в кресле, пока слушала капли и напев, пока прижимала ухо к линолеуму, Лавров писал.

Она открыла. Текст, три строки.

— Не пытайтесь увидеть её лицо. Увидите, останетесь. Спросите Галину, кого она хоронила в марте.

Вера ответила: «Андрей Сергеевич, прошу, поговорите со мной. Мне нужно знать, что с Ириной и что было с Костей. Вера.», и нажала отправить. Страница зависла. Белый экран. Потом жёлтый. Потом сообщение: «Адрес получателя не существует. Письмо не доставлено.»

Она проверила, адрес тот же, с которого пришло. Скопировала, вставила в строку. Отправила снова. Тот же ответ: «Не существует.»

Перечитала входящее. Письмо, было. Три строки. Отправитель, существовал четыре часа назад. Сейчас, не существовал. Как будто письмо, последнее, что от него осталось. Прощальное, как записка, брошенная в воду.

— Кого она хоронила в марте.

Март. Лавров уехал в марте. Кто-то, хоронил. Кого?

Вера закрыла почту, закрыла браузер. Монитор погас сам — тихо, как задувают свечу. Кабинет тонул в темноте, и только лампа на столе держала зелёный круг.

Она спустилась на первый этаж. Кухня. Галина мыла посуду, спиной к двери, в той же позе, в том же ритме. Вода текла.

— Галина Михайловна.

Руки не остановились. Тарелка, в воде, тряпка, по краю.

— Кого вы хоронили в марте?

Тряпка замерла. Вода текла. Тарелка, в руке, неподвижная. Вера видела, как побелели костяшки, пальцы сжались до предела, резиновая перчатка натянулась.

Галина не повернулась. Вода текла. Где-то в стене щёлкнула труба, коротко, отрывисто, как выстрел.

Глава 6. Тридцать лет

Кран закрылся. Вода перестала течь, и звук, который она заполняла, исчез, уступил место чему-то более тяжёлому, чем собственное отсутствие. Галина поставила тарелку на сушилку. Тихо, без звука, хотя фаянс о металл должен был звякнуть. Поставила так, что не звякнул.

Сняла перчатки. Повесила на кран, привычным движением, тем же, что и вчера, и позавчера, и, наверное, каждый день вот уже тридцать лет. Руки под перчатками были красные, сморщенные, с белыми полосками на сгибах пальцев, следы резины.

И села.

В первый раз за всё время, села. Не осталась стоять, не прислонилась к стене, не нависла над плитой. Выдвинула из-за стола табурет, деревянный, с вытертым сиденьем, и села напротив Веры. Медленно, как садятся, когда тяжело. Колени, вместе, ладони, на коленях, спина, прямая. Галина и сидя держала осанку, как солдат.

— Костя, — сказала она.

Имя упало между ними, как камень в тарелку.

— Вы знаете, кто это? — спросила Вера.

— Знаю. Галина смотрела на свои руки. Не на Веру, на руки. Как будто говорила с ними, а не с ней. — Костя был сын поварихи. Нины. Нина Васильевна Семёнова, работала здесь с двадцати трёх лет. Готовила на всю клинику. Хорошо готовила, сытно, просторно. Костя, её единственный. Отец, неизвестно, Нина не рассказывала.

— Он был пациентом?

— Нет. Он жил. Здесь, при матери. Куда ему деваться, на острове, без мужа, без родственников. Нина жила на первом этаже, в комнате у кухни. Костя, с ней. Бегал по клинике, рисовал, игрался. Ему было пять, потом шесть. Все его знали. Все любили.

Галина говорила ровно, без пауз, без интонации, читала, как по бумажке, хотя бумажки не было. Готовилась. Давно. К этому разговору, не к этому конкретному, а вообще: к разговору, в котором придётся сказать.

— Он начал рисовать, в пять с небольшим. Сначала, дом, деревья, озеро. Обычные детские рисунки. Потом женщина. Длинные волосы, длинное платье. Белое. Он рисовал её снова и снова, десятками. Мы думали, воображение. Мальчик, живущий при клинике, без детей, без сада, кому ещё рисовать.