Морок В.Е – Сонный паралич (страница 13)

Кроме одной.

Внизу. В правом углу, у плинтуса. Одна линия, белёсая, влажная, с крошками свежей штукатурки на бороздке. Не сверху вниз. Снизу вверх. От пола, к поясу. Противоположное направление. Противоположное, всему.

Как будто её провели с пола. Как будто кто-то, или что-то, провёл линию снизу, от плинтуса, вверх, по стене, мимо всех старых борозд, перечёркивая их. Одна линия. Свежая. Ночная.

Вера протянула руку. Дотронулась до бороздки. Штукатурка крошилась под пальцем, осыпалась, белыми крупинками, как снег. Внутри борозды, кирпич, красный, сырой, как промокший насквозь.

Она опустила руку. Посмотрела на Ирину. Та не двигалась. Губы, тот же ритм. Но Вера видела: на безымянном пальце правой руки, на той самой подушечке, где вчера была штукатурная пыль, красное. Тонкая полоса, свежая, как царапина от кирпича. Или от ногтя, который царапал кирпич.

Ирина царапала стену снизу. Не как все остальные, сверху. Снизу. Из-под пола.

Вера встала. Колени хрустнули, сухо, коротко. Она стояла в палате номер десять, рядом с женщиной, которая не спала четыре года и царапала стену каждую ночь, и чувствовала: что-то сдвинулось. Не в Ирине, в ней. Что-то, что было ровным, накренилось. Что-то, что было прямым, изогнулось. Что-то, что было её, перестало быть только её.

Она вышла и закрыла дверь. Спустилась на первый этаж. Кухня была пуста — Галина ушла. На столе стояла тарелка с хлебом, накрытая салфеткой: для Веры, два сухих ломтика. Она не взяла.

Поднялась к себе. Восемь вечера. За окном, тьма, абсолютная, как в колодце. Штора задёрнута. Свет, настольная лампа, зелёный круг.

Она легла. В кровать, не в кресло. Впервые за три ночи, в кровать, на спину, руки вдоль тела. Одеяло, натянула до пояса. Подушка, приняла голову, знакомая, пахнущая тем же сладковатым запахом, которому она не дала названия и не даст.

Решение принято. Не бороться. Не сидеть в кресле, не считать трещины, не пить остывший чай. Лечь. Закрыть глаза. Если придёт, пусть. Она будет смотреть.

Не закрывая глаз, пока не закрывая, она достала из-под подушки тетрадь. Написала, быстро, без перерыва:

— 17 октября. Вечер. Решение: прекратить сопротивление засыпанию. Цель, наблюдение за собственным состоянием в естественных условиях. Если эпизод повторится, не противодействовать. Фиксировать всё, что возможно, по пробуждении.

Ниже, короче, почти для себя, почти не в формате дневника:

— Царапина на стене палаты №10, снизу вверх. Свежая. Ирина, царапала. Ночью. Откуда, снизу?

И последняя строка, которую она написала и не зачеркнула:

— Зеркало.

Закрыла тетрадь. Положила на тумбочку. Выключила лампу. Темнота. Тишина. Тело, на кровати, тяжёлое, тёплое, неподвижное. Глаза, закрыты.

Сон пришёл.

Не как прилив, не как волна, не как тьма. Сон пришёл как дверь, открылась, и Вера вошла. Без сопротивления, без рывка, без границы. Просто, перестала быть здесь и оказалась, там.

Дом. Кирпичный, трёхэтажный, с тёмной крышей и узкими окнами. Знакомый, до боли, до каждой линии. «Тихий берег». Но не клиника. Не больница. Дом, жилой, тёплый, с дымом из трубы, с занавесками на окнах, с цветком на подоконнике. Каким он мог быть, до. До пациентов, до палат, до царапин.

Озеро. Голубое, не серое, не свинцовое, а голубое, июльское, с белой рябью. Берег, песчаный, жёлтый, с камышами у кромки. И мальчик. Маленький, в шортах, нет, в трусах до колен, в майке. С палкой. Стоит у воды. Бьёт палкой по мелководью, брызги, капли, солнце в каждой капле.

Вера стояла на берегу. Не двигалась. Смотрела. Мальчик не оборачивался. Сидел на корточках, разбирал камни, бросал их в воду. Плеск, тихий, ровный, как метроном. Вода, прозрачная, мелкая, с песком на дне. Глубины, не было. Не здесь, не сейчас.

Мальчик повернул голову. Не к ней, в сторону, к камышам, как будто услышал что-то. Потом медленно, обернулся. Лицо, круглое, загорелое, с веснушками на носу. Глаза, серые, большие, с длинными ресницами. Волосы, светлые, стриженные коротко, торчат на макушке.

Лицо, знакомое. Не отсюда. Не из клиники, не с рисунков Кости. Из раньше. Из до. Из фотографии во внутреннем кармане сумки, которую она не доставала с тех пор, как приехала. Из семь лет назад. Из июля, из воды, из

Мальчик улыбнулся. Улыбка, узкая, с ямкой на левой щеке. Та же ямка. Те же глаза. Тот же поворот головы, чуть вбок, чуть вверх, как у птицы, которая услышала звук.

Вера открыла рот. Хотела сказать, имя. Губы сложились. Воздух шёл из горла, но звука не было, как при параличе, и она не знала, спит она или нет, и где граница, и есть ли она, эта граница, и

Мальчик встал. Бросил палку. Пошёл к воде, по колено, по пояс, по грудь. Не оборачиваясь. Вода смыкалась за его плечами, тёплая, прозрачная, безопасная, мелкая, мелкая, мелкая.

Он шёл дальше.

Глава 7. Мокрый след

Подушка была мокрой.

Вера поняла это, не открывая глаз. Щека, холодная, сырость просочилась сквозь ткань наволочки, прилипла к коже. Запах, не пот, не слёзы. Вода. Озёрная вода: тиной, песком, чем-то живым, зелёным.

Она открыла глаза. Потолок. Трещина, та же, от угла к центру. Серое утро за шторой. Одеяло, до пояса, как она его натянула. Руки, вдоль тела. Тело, на спине, в той же позе, в которой заснула.

Мокрое пятно, рядом с её головой. Слева, на краю подушки, у самого изголовья. Размером, с ладонь. Форма, вытянутая, как отпечаток ладони, но не ладонь. Прядь. Прядь волос, длинная, прижатая к подушке, высохшая ночью. Сохранила форму, волнистая, с загибом на конце. Тёмная. Не её, у Веры волосы тёмные, но короткие, собранные на затылке. Эта прядь, длиннее. Длиннее, чем её собственные, распущенные.

На простыне, тоже мокро. Тонкая полоса, от изголовья к плечу, как будто кто-то провёл мокрой тканью. Или мокрой рукой. Или мокрыми волосами.

Вера села. Коснулась подушки. Пятно, холодное, но не мокрое. Уже высохло, почти. Ткань, чуть влажная, чуть прохладнее, чем вокруг. Но запах, остался. Тина. Песок. Озеро.

Она встала. Прошла к раковине, открыла кран. Вода полилась, тёплая. Не холодная, как вчера, как позавчера, тёплая. Вера подставила ладонь. Тёплая, почти тёплая. Градусов двадцать. Котёл в подвале не мог дать такую температуру, утром, без подогрева, трубы холодные, вода должна быть ледяной. Она подождала. Секунда, две, пять. Вода, тёплая. Постоянно тёплая.

Она поднесла ладонь к лицу. Понюхала. Тина. Песок. Рыба, слабый, едва уловимый, как от рыболовной сети, которую просушили на солнце. Озеро. Из крана текло озеро.

Закрыла кран. Открыла, снова. Вода, обычная, холодная, прозрачная, без запаха. Хлорка, ржавчина, старые трубы. Тёплая вода с запахом тины, исчезла. Как будто не было.

Вера опустилась на колени, заглянула под раковину. Трубы, сухие, чистые, без конденсата. Соединения, герметичные, без подтёков. Пол, сухой. Ничего. Она поднялась, посмотрела на кран, ещё раз. Холодная. Чистая. Обычная.

Тетрадь. Дневник. Вера раскрыла на чистой странице:

— 18 октября. Утро. После сна, мокрое пятно на подушке (слева, у изголовья), отпечаток пряди волос (длинных, не моих), влажная полоса на простыне от изголовья к плечу. Запах, тина, песок, озёрная вода. Вода из крана, тёплая (ок. 20°), с запахом тины. При повторном открытии, холодная, без запаха. Трубы, сухие.

Она не стала писать «возможные объяснения». Не стала писать «гипнагогическая» или «иллюзия». Только факты. Только то, что можно пощупать, понюхать, измерить. Факты, остались. Факты, не объяснялись. Это было, новое.

Она закрыла тетрадь. Села на край кровати. Руки, на коленях, спокойные, ровные. Тело, не дрожало. Сердце, билось мерно, шестьдесят два удара, она посчитала, не специально, просто слышала.

Сон.

Дом на острове. Озеро. Мальчик.

Вера закрыла глаза, не чтобы спать, чтобы видеть. Сон стоял за веками, как фотография за стеклом. Дом, кирпичный, тёплый, с дымом. Озеро, голубое, мелкое, с белой рябью. Мальчик, маленький, в трусах до колен, в майке. С палкой. Бьёт по воде. Камни. Брызги. Солнце в каждой капле.

Лицо.

Она знала это лицо. Знала, телом, не головой. Знала, так, как знают запах матери, тепло чужой руки, звук собственного имени в чужом голосе. Не глазами, не памятью, кожей, костью, кровью. Семь лет она не позволяла себе знать. Семь лет, отворачивалась, переключала, загоняла. Не сейчас. Сейчас позволила.

Мальчик стоял на берегу. Ему было шесть. Светлые волосы, стриженные коротко, торчат на макушке. Серые глаза, большие, с длинными ресницами. Ямка на левой щеке, когда улыбался. Он улыбался. Всегда улыбался, даже когда баловался, даже когда разбивал колено, даже когда его ругали. Улыбка, узкая, с ямкой, и глаза, щурились, и нос, морщился.

Он звал её, словом. Не по имени. Словом, которое она не произносила семь лет и не произнесёт. Два слога. Губные, мягкие, с придыханием в начале. Он говорил это слово, бегая по коридору, вбегая в комнату, просыпаясь, засыпая, плача, смеясь. Он говорил его, как дышал. Без пауз, без усилий. Для него это слово было, ею. Она была этим словом.

Вера открыла глаза. Сухо. Ничего, ни слёз, ни спазма. Только горло, стянуло, как перетянули шнурком. Тесно, но терпимо.

Июль. Семь лет назад. Река, не Ладога, другая, маленькая, мелкая, тёплая. Загородный дом, снятым, нет, снятый на неделю. Дача друзей. Семья. Брат, шесть лет. Она двадцать семь. Интернатура, недосып, экзамены. Она поехала, потому что мать попросила. «Присмотри за ним.» Она присматривала.