Морок В.Е – Сонный паралич (страница 14)

Накануне, она не спала. Всю ночь. Не потому что тревога, не потому что бессонница. Просто, не спала. Лежала в комнате на втором этаже, смотрела в потолок, считала трещины, привычка, которая появилась ещё в интернатуре. Не спала, и видела. Не сон, видела. За закрытыми глазами. Дом, реку, мальчика на берегу. Тот же мальчик. Та же палка. Те же камни. Она видела это, как сон, но без сна, наяву, с открытыми глазами и с закрытыми. Не придала значения. Усталость. Перенапряжение. Недосып. Всё, объяснимо.

Утром он побежал к воде. Она стояла на берегу, на песке, в тени от ивы. Он в воде, по колено, по пояс. Смеялся, брызгался. Она стояла. Не пошла в воду. Не потому что не хотела, потому что не могла. Тело не двигалось. Не как при параличе, иначе. Как будто что-то держало её за плечи. Не отпускало. Она стояла и смотрела, как он, по пояс, по грудь. По подбородок.

И дальше.

Она не пошла. Стояла. Смотрела. Тело, не двигалось. Крик, не шёл. Как будто, все эти годы, она стояла на берегу. Не двигалась. Не кричала. Не шла в воду.

Вера встала с кровати. Резко. Пружины скрипнули. Она подошла к окну, отдёрнула штору, за стеклом серое озеро, туман, тёмные деревья. Не голубое, не тёплое, не июльское. Октябрьское. Свинцовое. Мёртвое.

Она задёрнула штору обратно. Плотно, до края, чтобы не было щели. Чтобы не видеть.

Она оделась: халат, тапочки; волосы собрала заколкой, туго. Вышла.

Кухня. Галина, не было. Тарелка с хлебом, та же, или новая, Вера не различала. Чайник, холодный. Она не стала включать. Не стала есть. Вернулась в коридор, к лестнице. Остановилась.

Галина стояла внизу, на первом этаже, у прачечной, и сортировала бельё — полотенца, простыни, наволочки, белые и серые, в стопки. Двигала руки методично, не глядя.

— Галина Михайловна.

Руки не остановились.

— Кто работал здесь до Кравцова?

Полотенце, сложено, положено в стопку. Второе, развёрнуто, встряхнуто, сложено. Движения, те же, ритм, тот же. Но что-то сдвинулось, в плечах, в дыхании. Чуть глубже вдох. Чуть длиннее пауза между полотенцем и полотенцем.

— Зачем вам?

— Мне нужно знать, кто был здесь первым. Кто работал в клинике, когда она ещё называлась по-другому. Кто, начинал.

— Начинал, я, — сказала Галина. Не оборачиваясь. — Я первая. С семьдесят восьмого года.

— С семьдесят восьмого, это санаторий?

— Дом отдыха. Потом санаторий. Потом клиника. Названия меняются. Здание, одно.

— А врачи?

— Врачи, менялись. Всегда.

— Кто был первый?

Галина положила полотенце. Выпрямилась. Повернулась, медленно, как башня, по оси. Лицо, тяжёлое, морщины, серые глаза. Тот же взгляд, терпеливый, ждущий.

— Астахов, — сказала она. — Доктор Астахов Геннадий Павлович. Психиатр. Приехал в семьдесят девятом, через год после меня. Работал, пятнадцать лет. Потом уехал.

— Куда?

— В Петрозаводск. На материк.

— Он жив?

— Насколько я знаю, да. Ему сейчас, за семьдесят. Может, за восемьдесят. Я не уверена.

— Вы поддерживаете связь?

— Нет. С тех пор, как он уехал, ни разу.

— Почему он уехал?

Галина отвернулась. Взяла простыню, развёрнула, встряхнула. Белая ткань взметнулась в воздух, опала. Она складывала, углы к углам, край к краю, ровно, как хирург.

— Он был первым, кто начал записывать, — сказала она. Голос, тише, чем обычно, как у человека, который говорит о чём-то, что давно не произносил и отвык. — Всё, что здесь происходит. Он вёл дневник. Как вы.

Слова повисли в воздухе прачечной, среди белой ткани, среди запаха порошка и сырости. Дневник. Как она. Как Вера.

— Где этот дневник?

— Не знаю. Он увёз с собой. Всё увёз, бумаги, записи, всё. Уехал с чемоданом и коробкой. Я не спрашивала. Он не рассказывал.

— Но вы знаете, что он записывал.

— Знаю. Потому что я видела. Он сидел в своём кабинете, там же, где теперь ваш, третий этаж, дверь без таблички, и писал. Каждое утро. До обхода, до завтрака. Сидел и писал. Иногда, всю ночь. Иногда, не выходил из кабинета по двое суток. Он тоже, не спал.

— Тоже?

Галина сложила простыню. Положила в стопку. Повернулась к Вере, и на этот раз посмотрела прямо, в упор, не отводя.

— Я не сплю тридцать лет. Астахов, не спал последние пять лет здесь. До него, спал нормально. Потом перестал. Как все.

— Как все, это кто?

— Все, кто задерживался. Все, кто, начинал видеть.

Вера не стала спрашивать, что «видеть». Она знала. Она видела.

Петрозаводск. Астахов Геннадий Павлович. Психиатр. Семьдесят девятый, девяносто четвёртый, примерно. Пятнадцать лет. Уехал с дневником. Не спал последние пять. В Петрозаводске. Бывший врач клиники «Тихий берег», первый, кто начал записывать.

Кабинет. Третий этаж. Монитор, тусклый, с пылью на экране. Вера включила компьютер. Загрузка, долгая, жёсткий диск хрустел, как гравий под подошвой. Пока грузился, она перебрала ящики стола, верхний, нижний, глубже. Ничего. В шкафу, те же папки, счета, накладные. Ничего, что связано с Астаховым.

Браузер. Страница открывалась минуты полторы. Вера ввела: «Астахов Геннадий Павлович психиатр Петрозаводск». Загрузка. Белый экран. Жёлтый. Текст.

Две ссылки. Первая, список сотрудников санатория «Тихий берег» за восемьдесят девятый год, отсканированная страница из старого отчёта. Имена, отпечатаны на машинке, буквы сбиты, неровные. «Астахов Г. П., врач-психиатр, заведующий отделением». Фотография, рядом, чёрно-белая, мелкая. Мужчина, лет сорока пять, пятьдесят, с бородой, короткой, седой. Очки, в роговой оправе. Лицо, узкое, с глубокими складками от носа к подбородку. Взгляд, прямой, тяжёлый. Не улыбается.

Вторая ссылка, сборник материалов конференции «Психиатрия и сомнология: пограничные состояния», Петрозаводск, двенадцать лет назад. Список участников: «Астахов Г. П., врач-психиатр (на пенсии), г. Петрозаводск». Тема доклада: «Хроническая инсомния в условиях изоляции: наблюдение из практики». Ни текста доклада, ни контактов. Только имя, город.

Вера открыла почту. Написала, коротко, деловито, без объяснений. «Геннадий Павлович, меня зовут Вера Соколова, я работаю в клинике „Тихий берег“. Я нашла упоминание о вашем докладе на конференции двенадцать лет назад. Мне необходимо с вами поговорить. Речь, о том, что вы записывали. О дневнике. Пожалуйста, ответьте.» Адрес, она нашла в общих списках участников конференции, прикреплённых к сборнику. Отправила. Статус, «доставлено». Ждать.

Она откинулась на спинку стула. Потолок, трещины, сеть линий, карта высохших рек. Где-то в Петрозаводске, или не в Петрозаводске, старый человек с бородой, который не спал пять лет и вёл дневник. Который уехал, увёз записи, и замолчал. Двенадцать лет, ни одной публикации, ни одного выступления, ни одного упоминания. Как Лавров, только Лавров исчез после, а Астахов — до. Два врача, которые знали и молчали. Или знали и не могли.

Вера закрыла монитор, спустилась на первый этаж, прошла коридор и поднялась по лестнице на третий. Палата номер десять.

Дверь, приоткрыта. Толкнула. Вошла.

Ирина. Та же поза, то же лицо к стене, те же губы, раскрываются, складываются, пауза. Воздух в палате, спёртый, густой, с тем же сладковатым запахом, который Вера уже не пыталась идентифицировать. Тепло, не от батареи, от чего-то другого. От стен, от тела Ирины, от царапин.

Царапины.

Вера подошла к стене. Присела, как вчера, на пол, у плинтуса, в правом углу. Та линия, снизу вверх, была на месте. Белёсая, с крошками штукатурки. Но не одна. Со вчерашнего вечера, длиннее. Линия пошла не только снизу вверх, она повернула. На уровне пояса, излом, угол, и дальше, по диагонали, вправо. К двери. Тонкая, свежая, с сырой штукатуркой в бороздке. Проведена, ночью. Пока Вера спала. Пока видела мальчика у воды.

Линия уходила к двери. Не доходя, обрывалась. На стене, в тридцати сантиметрах от дверного косяка. Но направление, ясное. Линия шла к выходу.

Вера встала. Подошла к двери. Посмотрела на косяк, на наличник, на щель между дверью и полом. Ничего, чисто, серое дерево, облупившаяся краска. Потом вниз. На плинтус. Деревянный, узкий, прибит гвоздями, с зазорами. В зазорах, пыль, серая, тонкая. И на плинтусе, поверх пыли, белёсая полоса. Тонкая, как нитка. Мел, или штукатурка, или то, чем Ирина царапала стену. Полоса шла по плинтусу, вправо, к двери, через порог, в коридор.

Она вышла. Опустилась на корточки. Полоска, на плинтусе, в пыли, шла дальше. По коридору, мимо палаты номер восемь, мимо шестой, мимо четвёртой. Тонкая, прерывистая, не везде, кое-где исчезала, кое-где снова появлялась, но шла. Ровно, по левому плинтусу, к лестнице.

У лестницы полоса спустилась с плинтуса на пол. На линолеуме, не видно: тёмный фон, пыль. Но Вера знала, где искать. У первой ступеньки, на носке, на краю, белёсая точка. На третьей, ступенька, которая не скрипит, ещё одна. На седьмой, тоже молчащей, ещё. Вниз.

Лестница. Первый этаж. Коридор. Полоса, по левому плинтусу, мимо кухни, мимо прачечной, мимо кладовой с бельём. В конце коридора, дверь. Металлическая. С навесным замком. Табличка: «Подвал. Посторонним вход воспрещён.» Буквы, контуры, облупились. Замок, висит на скобе, дужка откинута. Не заперто.

На пороге, у самой двери, на плинтусе, последняя белёсая точка. Полоса, кончалась здесь. Или начиналась. Или уходила, вниз, за дверь, в темноту, в сырость, в запах глины и железа, туда, где Вера уже была, во сне, или не во сне, и не помнила.