Морок В.Е – Сонный паралич (страница 16)

— 1995. Она приходит к тем, кто не спит. Не потому что они не спят, потому что не могут перестать смотреть. Бодрствование, это взгляд. Сон, это закрытые глаза. Кто не закрывает, видит. Кто видит, не может перестать.

— 1997. Костя. Мальчик. Он видит. Он видит с самого начала, с рождения, может быть. Он рисует её. Она не приходит. Она ждёт. Она была здесь всегда. Под зданием. Под островом. В воде. В стене. Везде, где есть камень и вода, она есть.

— 1998. Ирина увидела. Костя, увидел. Я вижу. Нельзя уйти. Я уеду, и вернусь. Все возвращаются. Лавров уедет, и вернётся. Никто не уходит. Уходить нельзя, уйдёшь, вернёшься. Она не отпускает. Не потому что держит, потому что ты сам не можешь. Как не можешь не дышать.

Запись, последняя. Год назад. Тот же почерк, но дрожащий, с обрывами, как рука устала.

— Он ждёт. Мальчик. У воды. Он не один. С ним, она. Ждут того, кто увидит. Кто увидит, останется. Кто останется, станет частью. Ирина, стала. Я становлюсь. Кто следующий?

И ниже, на полях, карандашом, мелко: «Соколова.»

Её фамилия.

Вера смотрела на свою фамилию, написанную карандашом на полях тетради, в подвале, в комнате, которой не было на схеме здания. Год назад. За полгода до того, как её назначили. За полгода до того, как она узнала, что клиника существует.

Горло, стянуло. Не от слёз, от чего-то другого. От понимания, которое приходит не через голову, а через тело: как холод, как удар, как падение. Не мысль, факт. Факт, который тело знало раньше головы.

Она подняла голову. На стене, напротив стола, рисунки. Детские. Прикреплены к кирпичу, не кнопками, не скотчем. Вдавлены. Как будто кто-то прижал бумагу к сырой штукатурке и держал, пока штукатурка не схватилась, не приморозила бумагу к стене. Десятки, дом, озеро, деревья. Те же, что в коробке: «Костя, 6 лет.» Но не только Костины. Другие. Старше. Рука увереннее, линии, точнее. Не детская рука. Та, что рисовала каждый день, годами.

Женщина в белом, на десятках листов. Стоящая, сидящая, идущая. Всегда без лица. Пустой овал. Длинные волосы, длинное платье, переданное пустотой.

И другие. Не женщина в белом. Женщина с короткими волосами. В халате. В кресле с подлокотниками. С книгой на коленях. Линии, точные, до мелочи: посадка головы, длина волос, линия плеч. Та же, что на рисунке Лены, датированном прошлым годом. Но здесь их было больше. Пять, семь, десять, на разных листах, в разных позах. Читающая, спящая, стоящая у окна. И лежащая. На кровати. С закрытыми глазами. И рядом, у изголовья, наклонённая, другая фигура. Высокая. С длинными волосами.

Вера.

Кто-то рисовал её, здесь, под землёй, в комнате без окон, при свете керосиновой лампы, год, может, дольше. Кто-то знал, как она выглядит, до того, как она приехала. Кто-то, ждал.

Она положила тетрадь на стол. Встала. Стул скрипнул, коротко, в тишине комнаты, как выстрел. Повернулась к двери.

Тимур.

Стоял в дверном проёме. В серой форме, в тапочках на босу ногу. Руки, вдоль тела, прямые, неподвижные. Лицо, то же, что всегда: без выражения, тёмные глаза, прямая линия рта. Но другое. Не лицо, поза. Он стоял так, как стоят в дверях, которые охраняют. Не случайно. Не мимо проходил. Был здесь. Или ждал. Или слышал, как она спустилась, и шёл следом, по тому же коридору, по той же полосе, по тем же кирпичам.

Между ними, три метра, стол с тетрадями, стул, лампа. Воздух, спёртый, керосиновый, с запахом воды снизу. Свет, серый, водянистый, ниоткуда. Тишина, глубокая, подвальная, в которой даже дыхание, не слышно.

— Вы не должны были это находить, — сказал он.

Голос, тихий, ровный, без интонации. Но не мёртвый. Сдержанный, как всегда, как каждое его слово. За фразой, другая, не сказанная. Вера слышала её, как слышат паузу между нотами: не звук, но то, что звуком не стало.

— Кто это написал? — Она кивнула на тетради. — Кто после Астахова?

Тимур не двинулся. Не моргнул. Глаза, карие, тёмные, почти чёрные, без бликов. В сером свете, два провала.

— Все — сказал он.

— Все, кто?

— Все, кто приходил после. Врачи. Которые видели.

— Лавров?

— Лавров.

— И вы?

Пауза. Не длинная, но не пустая. В ней, что-то, что Вера не успела прочитать.

— Я не врач, — сказал Тимур.

— Вы санитар.

— Я остаюсь.

Она смотрела на него. Он на неё. Два человека в подземной комнате, под зданием клиники, под островом, под октябрьским небом. Между ними, тетради, в которых тридцать лет записей, и рисунки, на которых её лицо, нарисованное раньше, чем она приехала.

— Тимур. Что это за место? Почему здесь кровать? Кто здесь живёт?

Он не ответил. Отступил, на шаг, в коридор. Тень легла на лицо, стёрла черты. Остались, глаза. Тёмные, без дна.

— Теперь вы тоже здесь, — сказал он.

И ушёл. Бесшумно, как ходил всегда. Тапочки, матерчатые, мягкие, скользили по кирпичу. Шагов, не было. Был, шорох, тонкий, как трение ткани о камень, и стихал, уходил, таял в коридоре, за поворотом, за следующим.

Вера стояла в комнате. Одна. С тетрадями, с рисунками, с керосиновой лампой, с кроватью, на которой кто-то спал, или не спал, или не мог уснуть, и вставал, и писал, и рисовал, и царапал стену, и ждал.

Ждал, её.

Она посмотрела на стену, на рисунки. На свой профиль, нарисованный чужой рукой. На женщину в белом, наклонённую над её кроватью. На пустой овал вместо лица.

Полоса на полу, шла от порога, через комнату, к дальней стене. К стене, где Вера увидела сейчас, при свете, были царапины. Тонкие, параллельные. Снизу вверх. Те же, что в палате номер десять.

Те же.

Глава 9. Порог

Стул скрипнул, когда она села обратно. Тот же звук, что и минуту назад, короткий, сухой, как щелчок сустава. Только теперь в комнате было тихо иначе: Тимур ушёл, и его отсутствие было громче, чем присутствие. Воздух ещё хранил контур его тела в дверном проёме, или казалось, что хранил.

Вера взяла следующую тетрадь. Не Астахова, та, что после. Тоньше, в картонной обложке, потёртой по углам. Тёмные пятна на картоне, то ли вода, то ли пальцы, то ли время. Она открыла.

Почерк, не астаховский. Другой: мельче, торопливее, с наклоном вправо, с нажимом на концах букв, как будто рука торопилась и дожимала каждое слово. Первая запись, без даты, без вступления, как продолжение разговора, который начался раньше.

— Астахов оставил мне тетради. Я не должен был читать. Я прочитал, и теперь не могу перестать. Он знал. Он знал и оставил, как оставляют заряженное ружьё. Не для того, чтобы кто-то выстрелил. Для того, чтобы кто-то знал, что оно заряжено.

Вера перелистнула. Записи, без системы, не каждый день, иногда через неделю, иногда через месяц. Но последовательные. Тема, одна.

— Я читал про остров. Не в тетрадях, в библиотеке Петрозаводска, приехал на выходные. Остров не всегда был островом. До восемнадцатого века, полуостров, перешеек, соединявший его с берегом. Потом наводнение. Тысяча семьсот двадцать второй год, весна, лёд пошёл, вода поднялась на четыре метра. Перешеек затопило. Полуостров стал островом. Вместе с перешейком, ушла деревня. Маленькая, тридцать дворов, церковь на берегу. Вода пришла ночью. Часть людей успели уйти. Часть, нет. Тела не все нашли.

Вера остановилась. Перечитала. Тысяча семьсот двадцать второй. Триста лет. Триста лет, как река, как слой земли, как кольцо на спиле дерева. Триста лет назад вода пришла ночью и забрала тех, кто спал.

Следующая запись, через страницу.

— В архиве Петрозаводска, метрическая книга церкви, которая стояла на перешейке. Церковь Рождества Богородицы, деревянная, построена в шестнадцатом веке. Приход, тридцать дворов. Священник, отец Иоанн. В метрике, записи о рождениях, браках, смертях. И одна запись, непонятная, в конце, перед потопом. Без даты. Рукой священника: „Приходила снова, нет, вновь, женщина, босая, в белом. Стояла у церкви на рассвете. Говорила, что ждёт. Спрашивала, увидит ли кто. Я ответил, все увидят в день Судный. Она сказала, не в день Судный. Сейчас. Сегодня. Я не понял. Она ушла к воде.“

Вера перечитала трижды. Женщина, босая, в белом. Стояла у церкви. Говорила, что ждёт. Спрашивала, увидит ли кто. Триста лет назад. До клиники, до санатория, до дома отдыха, до кирпичного здания с узкими окнами. Женщина в белом стояла на берегу и спрашивала, увидит ли кто.

Следующая запись, короче, рубленее, как вырезанное ножом.

— Она не призрак. Призрак, это повторение, петля, запись, проигранная снова и снова. Она не повторяется. Она ждёт. Ждёт с трёхсот лет. Или раньше. С того момента, как вода и камень встретились на этом месте. Она то, что между водой и камнем. Между озером и островом. Не живая и не мёртвая. Не здесь и не там. Между.

— Она не хочет мести. Не хочет жертвы. Хочет свидетельства. Чтобы её увидели. Чтобы кто-то, не отвернулся. Чтобы кто-то, посмотрел в её лицо и не закрыл глаз. Это, всё, что ей нужно. Увидеть, и не отвернуться.

Вера перелистнула, дальше, к концу тетради. Почерк, крупнее, дрожащий, как у человека, который пишет не за столом, а лёжа, или на коленях, или в темноте.

— Порог. Между сном и явью, пространство. Не сон, сон закрыт. Не явь, явь отвлекает. Между ними, щель. Как между дверью и косяком. Если долго не спать, щель расширяется. Если не спать достаточно долго можно войти. Войти, и увидеть. Не глазами, всем телом. Всем, что в теле живёт. Кожей, костью, кровью. Увидеть, и не отвернуться.