Морок В.Е – Сонный паралич (страница 10)

Она замерла. Прислушалась. Минута. Две. Тишина.

Вернулась к книге. Буквы, те же, ряды значков, не складывающихся в смысл. Третья страница без результата. Вера закрыла книгу, положила на тумбочку.

Капля.

Звук, чистый, одиночный, как удар по клавише фортепиано. Капля воды, где-то. Не здесь. Не в комнате. Снизу. Откуда-то из-под пола, из пространства, которого не было, не должно было быть, на схеме здания, которую она видела в документах, первый этаж, последний, ниже, фундамент, грунт.

Капля. Ещё одна. Ритм, неравномерный, с паузами разной длины. Три секунды. Пять. Две. Восемь. Не метроном, что-то живое, дышащее.

Она встала. Босые ноги коснулись линолеума, холодного, липкого. Тапочки были у кровати, но Вера не стала их надевать. Прошла три шага до двери, остановилась, прижалась ухом к дереву.

Тишина. Абсолютная. Ни капель, ни скрипа, ни дыхания. Звук исчез, как только она встала.

Она прислушалась к тому, что было за дверью: коридор, лестница, темнота. Ничего. Вернулась к креслу. Села.

Капля. Ещё. Тот же ритм, три секунды, пять, две, восемь. Снизу. Точно снизу, из-под пола. Вера опустилась на колени, прижала ухо к линолеуму. Холод пробрал до кости, и запах, резкий, химический, ударил в ноздри. Но звук, был. Отчётливый, физический, с густотой и плотностью настоящего, не воображаемого. Капля ударялась о поверхность, твёрдую, звонкую, как металл или кафель. Под полом.

И поверх капель, тихо, на грани: голос.

Женский. Без слов. Напев, две ноты, спуск и подъём, повторённые снова и снова. Не мелодия, скорее фон, основа, на которой могла бы быть мелодия, если бы кто-то допел. Как колыбельная, от которой остался только каркас.

Вера лежала на полу, прижавшись ухом к линолеуму, и слушала. Капли и напев, два слоя звука, один ниже, другой выше, и между ними, пустота, пространство, в которое можно было провалиться, если слушать слишком долго.

Она поднялась. Быстро. Голова закружилась, коротко, как после резкого вставания. Звук прекратился. Капли, исчезли. Напев, исчез. Тишина, вернулась, сомкнулась.

Она постояла. Потом снова на колени, снова ухо к полу. Ничего, тихо. Она поднялась, села в кресло.

Капля. Напев. Снова.

Вера не встала. Сидела и слушала. Звук был, реальный. Она проверила: прижимала ухо к полу, к стене, к двери. Когда двигалась, затихал. Когда сидела неподвижно, возвращался. Не галлюцинация: галлюцинация не реагирует на движение, она сопровождает, но не подчиняется. Этот звук, подчинялся. Ждал. Когда она успокоится, начинал.

Женский голос пел две ноты. Капли падали в темноту под полом. И где-то за этим, на самом дне звука, третий слой: шелест. Тонкий, бумажный, как перелистывают страницы. Или как ноготь проводит по штукатурке.

Вера не двигалась до утра.

Серый свет проступил за шторой в шестом часу. Вера видела, как он ползёт по краю ткани, ложится на стену, на потолок. Свет, холодный, водянистый, как разведённое молоко. Она встала. Тело, затекшее, спина, деревянная, ноги, не слушаются. Размялась, походила по комнате. Четыре шага к окну, четыре обратно.

Холодно. Вера видела, как дыхание выходит изо рта облачком, мелким, быстрым, тающим. В комнате было холодно, как и вчера, как и позавчера. Но она не чувствовала холода. Не то чтобы не обращала внимания, не чувствовала. Тело не отвечало на температуру. Она взяла со стола кружку, пустую, вчерашнюю. Металл, ледяной. Пальцы, зафиксировали холод, передали сигнал в мозг. Мозг, зарегистрировал. Но тело, не среагировало. Ни мурашек, ни дрожи, ни желания сжаться. Как будто терморегуляция отключилась, оставив только регистрацию.

Она подошла к зеркалу. Лицо, бледное. Не бледнее вчерашнего. Под глазами тени, лиловые, но не глубже, чем были. Зрачки, обычные. Шея, чистая. Ладонь, царапина, вчерашняя, полумесяц, уже подсыхающая, края розовые, корка тёмная. Всё, знакомое, всё, объяснимое.

Часы. Она посмотрела на тумбочку. Шесть тридцать семь. Вера помнила, как ложилась, нет, садилась в кресло, в одиннадцать. Семь с половиной часов. Она провела семь с половиной часов в кресле, не заснув, и не чувствовала усталости. Не чувствовала сна. Не чувствовала его приближения. Как будто ночь, забрала что-то, но не дала ничего взамен. Не забрала, вычистила.

Она посмотрела на руки. На тыльной стороне левой, пыль. Серая, тонкая, как от штукатурки, но другая. Не такая, как на стене у изголовья. Эта, мельче, суше, с кирпичной краснотой. Вера потерла пальцы друг о друга, пыль размазалась по коже, въелась в бороздки. Она понюхала. Запах, сырой, минеральный, глинистый. Подвал. Или земля. Не штукатурка. Другое.

Она не была в подвале. Не спускалась ниже первого этажа. Не открывала дверь в подвал, потому что не знала, где она, и не искала. И не вставала с кресла до утра. Пыль, не могла попасть на руки из подвала.

Тетрадь. Вера раскрыла дневник, написала:

— 17 октября. Ночь 16–17. Приступ, отсутствовал. Засыпание, не произошло (преднамеренное бодрствование, кресло, свет). Звукофеномены: скрип половиц за внешней стеной (источник, не определён), ритмичные капли (источник, под полом, физически подтверждено, прижатие уха к полу), женский вокализ без слов (две ноты, нисходящий-восходящий интервал, повтор), шелест (характер, близок к трению твёрдого по штукатурке). Звук, прекращается при движении, возобновляется при неподвижности.

Ниже:

— Утро. Тактильная аномалия: отсутствие реакции на холод при сохранении температурной чувствительности (озноб, мурашки, дрожь, отсутствуют). На тыльной стороне левой кисти, пыль (глинистая, кирпичная, не совпадает со штукатурной пылью в палате №10). Источник, не установлен. Время появления, не установлено. Воспоминание о контакте с источником, отсутствует.

Она перечитала, сухо, точно, как протокол. Как будто описывала не себя, а подопытного. Перечитала ещё раз, закрыла тетрадь.

Завтрак. Галина, на кухне, в той же форме, в той же позе. Вера вошла, села. Каша, чай. Галина не задала вопросов. Не спросила «как спалось». Вчера спросила. Сегодня, нет. Как будто знала. Или как будто ответ не нужен.

Вера поела. Вкус, был, впервые за три дня: каша, пресная, но тёплая, чай, горький, но обжигающий. Тело, принимало. Рот, чувствовал. Что-то вернулось.

Она поблагодарила и поднялась на третий этаж — палата номер четыре, Лена.

Дверь была открыта, нараспашку, как в первый день. Лена сидела на кровати, ноги скрещены, карандаш, в правой руке. Рисовала. Не подняла головы, когда Вера вошла.

— Доброе утро, Лена.

Лена коротко кивнула, карандаш не остановился. Вера подошла, села на стул у кровати и посмотрела на рисунок.

Женщина. Та же, длинные волосы, длинное платье, белое, переданное пустотой, не заштрихованными участками. Но на этом листе, больше. Женщина стояла у кровати. Наклонилась, над кроватью. На кровати, человек. Маленький, в позе спящего, или нет, не спящего. Лежащий. Руки, вдоль тела. Глаза, открыты, но Вера увидела это: два крошечных кружка, не закрашенных, на лице лежащего.

Линии были тонкие, точные; рука Лены двигалась быстро, не дрожа, — профессиональная уверенность в каждом штрихе. Лена рисовала так, как дышала: не думая.

— Кто это? — спросила Вера. Кивнула на рисунок.

— Это вы, — сказала Лена.

Не подняла головы. Не изменила тона. Констатация, как вчера, когда сказала «она приходит по ночам». Голос, ровный, без интонации, без вызова. Факт.

Вера смотрела на рисунок. Женщина у кровати, наклонённая. На кровати, она. Узнаваемо, нет, не чертами, Лена не прорисовывала лиц. Но силуэт, линия плеч, длина волос, посадка головы. Что-то, что делало фигуру на кровати, её. Вера не могла объяснить, откуда это чувство, но оно было, плотное, нелогичное, как запах, который узнаёшь, не зная источника.

— А женщина, кто?

— Она.

— Какая она?

Лена подняла глаза. Карандаш замер. В первый раз, за всё время, посмотрела на Веру прямо. Лицо, бледное, прозрачное, тени под глазами, лиловые, глубокие, как синяки. Но взгляд, не стеклянный, не пустой. Осмысленный. Лена смотрела на Веру так, как смотрят на человека, которого видят насквозь.

— Она приходит к тем, кто её уже видел, — сказала Лена.

— Я её видела?

— Вы, да.

— Когда?

Лена отвернулась к рисунку. Карандаш, снова в движении. Линия за линией, штрих за штрихом, быстрый, точный, неостановимый. Она больше не смотрела на Веру.

Вера сидела. Минуту. Две. Лена рисовала. Женщина на листе наклонялась всё ниже, каждый новый штрих опускал её на сантиметр ближе к лицу лежащей. Вера встала, обошла кровать, встала за спиной Лены. Посмотрела на тумбочку.

Десятки листов — как в первый день: стопка, высокая, перевязанная резинкой. Вера протянула руку.

— Можно?

Лена не ответила. Не запретила. Вера сняла резинку. Листы, разные: плотная бумага, тонкая, тетрадная, даже обрывок обоев. На всех, женщина в белом. В разных позах: стоя, сидящая, идущая. Всегда, без лица. Пустой овал.

Вера листала. Снизу, старые, карандаш тусклый, линии неуверенные, как будто рука искала форму. Выше, увереннее, точнее. Женщина обрастала деталями: складки платья, пряди волос, тень на полу. Но лицо, всегда пустое.

Она остановилась.

Лист, тонкий, тетрадный, в клетку. Дата, в правом верхнем углу, карандашом, мелко: «12.03 прошлого года». Март. Восемнадцать месяцев назад. За полтора года до её приезда. На листе, женщина в белом, стоящая у кровати. На кровати, человек. Не лежащий, сидящий. Сидящий в кресле. С книгой на коленях.