Морок В.Е – Сонный паралич (страница 8)

Вечером этой царапины не было. Вера была уверена, не потому, что помнила, а потому что проверяла. Руки, последнее, что она проверяла перед сном, профессиональная привычка: пульс, температура, сухость, цвет. Руки были чистые.

Она встала, подошла к зеркалу над раковиной. Левая ладонь, вверх, под свет. Царапина чётче, чем казалась в кровати: полумесяц, равномерный по глубине, без прерываний. Не от ногтя, ноготь оставил бы зигзаг, рваный край. Это, от чего-то тонкого и жёсткого. От чего, она не знала.

Стена.

Вера обернулась. Не к двери, к стене, у изголовья кровати. Серая, гладкая, с тонкой трещиной в углу, которую она заметила в первую ночь. Трещина, та же, не больше, не ветвистее. Но рядом, в десяти сантиметрах от изголовья, на уровне подушки, одна линия. Тонкая, белёсая, как след от ногтя на штукатурке. Свежая: пылинки штукатурки ещё лежали на бороздке, не осыпались.

Она прикоснулась. Палец прошёл по линии, сверху вниз, пять сантиметров, не больше. Глубина, меньше миллиметра. Направление, ровное, без отклонений. Один проход. Один уверенный, неторопливый жест.

Она отдёрнула руку. Присела на край кровати. Сердце билось чаще, чем нужно, но не сильно. Восемьдесят, может, восемьдесят два. Она не стала считать. Считать, значит признать, что есть что считать.

Тетрадь. Ручка. Вера раскрыла дневник на второй странице, первая была заполнена вчера, и написала:

— 16 октября. Утро. Второй эпизод, ночь 15–16. После эпизода обнаружены: 1) царапина на левой ладони (полумесяц, свежая, глубина, поверхностная, источник неизвестен); 2) линия на стене у изголовья (глубина, менее миллиметра, длина, около пяти сантиметров, свежая, штукатурная пыль на бороздке). Одеяло, натянуто до подбородка, воспоминание об укрывании отсутствует.

Она перечитала. Сухой, точный текст. Как в карте. Как будто речь шла не о ней.

Допишет позже. Сейчас нужно работать — нужно найти Лаврова.

Кабинет. Третий этаж. Вера поднялась по лестнице, ступени молчали и скрипели по привычной схеме, третьей и седьмой не было слышно. В кабинете всё оставалось так, как она оставила: папки, монитор, телефон. Она включила компьютер. Загружался долго, жёсткий диск хрустел и постукивал, как старое сердце. Пока грузился, она перебрала бумаги в ящике стола. Накладные, счета, списки медикаментов, ничего. В нижнем ящике, конверт, пожелтевший, нераспечатанный. На конверте, адрес клиники и штамп: «Личное дело сотрудника». Вера вскрыла.

Внутри был один лист: копия трудового договора на имя Лаврова Андрея Сергеевича. Дата заключения — первое июля две тысячи первого года. Дата расторжения — двенадцатое марта две тысячи второго года. Восемь месяцев. Пётр Ильич говорил — восемь.

В договоре, адрес Лаврова: Москва, улица Зорге, дом двенадцать, квартира сорок семь. Телефон, указан. Вера набрала. Гудок. Второй. Третий. Десятый. Двадцатый. Никто не ответил. Номер, живой, не отключён, но пустой, как необитаемая комната.

Она положила трубку. Набрала другой, справочная, Москва. Попросила соединить с абонентом по адресу. Автоответчик: «Абонент на данный адрес не зарегистрирован».

Монитор наконец загрузился. Браузер, старый, медленный, с такой же жёлтой панелью, как страницы старой книги. Интернет шёл через спутник, страница открывалась по минуте, а то и дольше. Вера ввела фамилию. «Лавров Андрей Сергеевич врач». Загрузка. Чёрный экран, потом, белый, потом текст. Две ссылки. Первая, статья из медицинского журнала, трёхлетней давности: «Проблемы хронической инсомнии в условиях стационара», соавтор, А. С. Лавров, клиника «Тихий берег». Вера открыла. Статья, сухая, академическая, ничего нового. Но в подписи, электронная почта. Вера переписала адрес.

Вторая ссылка, форум. Тема: «Кто работал в клинике Тихий берег?» Один ответ, годовалой давности, от анонимного пользователя: «Была там полгода назад. Врачей не нашла. Только медсестра и санитар. Спросила про Лаврова, сказали, уволился. Куда, не знают». Всё. Больше, ничего.

Вера открыла почту, веб-интерфейс, тугой, с задержками по полминуты на каждое нажатие. Написала Лаврову: коротко, по-деловому. «Андрей Сергеевич, меня зовут Вера Соколова, я сменила вас в клинике „Тихий берег“. Мне необходимо поговорить о пациентке Долговой И. и об обстоятельствах вашей работы. Прошу ответить на этот адрес или позвонить». Отправила. Статус, «доставлено». Ответ, неизвестно когда.

Она откинулась на спинку стула. Потолок в кабинете был ниже, чем в палатах, или казалось. Трещины, везде, сеть тонких линий, как на карте высохших рек. Вера проследила одну, от угла к лампе, от лампы к двери. Где-то за стеной, тишина. Где-то за тишиной, Ирина. Где-то за Ириной, то, что вырвали из истории болезни.

Она встала и пошла искать Галину.

Та была на кухне. Мыла пол, на коленях, с тряпкой, в резиновых перчатках. Вода, серая, мыльная, пахла хлоркой. Галина двигалась по кафелю методично, полосами, как трактор по полю. Не подняла головы, когда Вера вошла.

— Галина Михайловна.

— Слушаю.

— Расскажите мне про Лаврова.

Тряпка остановилась. Секунду. Потом снова пошла, в том же ритме, та же полоса.

— Что рассказывать. Был врач. Уехал.

— Почему уехал?

— Сказал, по собственному. Собрал чемодан и уехал.

— Это вы мне уже говорили. Расскажите то, чего не говорили.

Галина поднялась с колен. Сняла перчатки, медленно, палец за пальцем, как снимают кожу. Руки под перчатками были красные, сморщенные от воды. Она повесила перчатки на кран, вытерла ладони о фартук. Посмотрела на Веру, прямо, в лицо. Не на шею, не на руки, в лицо.

— Лавров перестал спать, — сказала она. — Совсем. Я заметила на третьем месяце. Круги под глазами, руки трясутся, ключи роняет. Спрашиваю, не спите? Говорит, нет. Не сплю.

— Сколько, совсем?

— К моменту отъезда, две недели. Может, больше. Он не считал. Или считал, но перестал.

Две недели без сна. Вера знала, что это значит: на четвёртые-пятые сутки начинаются микросны, несколько секунд, иногда минута, мозг отключается локально, человек не осознаёт. На седьмые, галлюцинации, зрительные и слуховые, стойкие. На десятые, бред, паранойя, дезориентация. На четырнадцатые, психоз. Две недели без сна, это не выносливость. Это порог, за которым организм живёт по другим правилам.

— Он ходил по ночам? — спросила Вера.

— Ходил.

— Куда?

— По коридорам. Тихо. Я слышала, не сплю тоже, привыкла. Скрип половицы, и вот, кто-то идёт. Один раз вышла, он стоит у палаты номер десять.

Пауза. Галина не отвела взгляд, но и не продолжила. Вера ждала.

— Что он делал? — спросила она.

— Стоял.

— Просто стоял?

— Стоял и слушал.

— Что слушал?

Галина отвернулась к раковине. Открыла кран. Вода полилась, тонкой, ровной струёй, журчание в тишине кухни казалось громким, неуместным. Она стояла спиной, и по тому, как напряглись плечи, ткань формы натянулась, Вера поняла: ответ есть, но его не дадут. Не сейчас.

— Галина Михайловна.

— Он перед отъездом сказал мне одну вещь. Кран закрыт. Галина не повернулась. Голос, тише, чем обычно. — Я не поняла тогда. Может, вы поймёте.

Вера ждала.

— Он сказал: «Она ждёт, когда её увидят. Как только увидишь, не сможешь перестать».

Тишина. Холодильник гудел, мерно, ровно, низким баском. Где-то в стене щёлкнула труба, коротко, как выстрел издалека.

— Что это значит? — спросила Вера.

— Не знаю. Галина надела перчатки, обратно, палец за пальцем. — Я тридцать лет работаю. Я не врач. Я медсестра. Я мою полы и раздаю таблетки. Мне, не положено понимать. Вам, положено. Вы поймите. И поторопитесь.

Она снова опустилась на колени. Тряпка пошла по кафелю, та же полоса, тот же ритм. Разговор окончен.

Палата номер десять. Вера поднялась на третий этаж одна. Коридор был пуст, на линолеуме — тёмные дорожки, двери серые. У десятой палаты она остановилась и прислушалась: за дверью ничего, ни звука, ни движения. Она положила руку на ручку и толкнула.

Ирина сидела на кровати. Лицом к стене. В той же позе, спина прямая, руки на коленях, ноги опущены. Ниже плеча, ни складки на одежде, ни сдвига. Точно та же поза. Точно та же осанка. Как будто не двигалась с вчерашнего вечера, или как будто движение ей не нужно.

Вера вошла. Закрыла дверь, мягко, без стука. Притянула стул, поставила рядом с кроватью, села. Близко, в полуметре. Ирина не отреагировала. Глаза, открыты, стеклянны, смотрят в стену. Губы, шевелятся. Беззвучно, ритмично. То же движение, тот же ритм: раскрываются, складываются, пауза. Раскрываются, складываются, пауза. Вчера Вера не разобрала слово. Сегодня не пыталась, знала, что не разберёт, и знала почему: потому что разбирать не хочет.

— Ирина, — сказала она. — Меня зовут Вера. Я врач. Я здесь, чтобы помочь. Вы меня слышите?

Ничего. Губы, то же движение. Ритм не сбился. Глаза, в стену.

— Я знаю, что вы давно здесь. Четыре года. Я знаю, что вам не проводили лечение. Я хочу это изменить. Но для этого мне нужно понять, что с вами. Пожалуйста, если можете, дайте мне знак.

Тишина. Вера сидела и смотрела. На стену, потому что Ирина смотрела на стену, и взгляд сам собой поднимался к тому, на что устремлены стеклянные, не видящие глаза.

Царапины.

Сотни, как вчера. Тонкие, параллельные, сверху вниз, от плеча до пояса. Борозды в штукатурке, стёртые до кирпича. Но не все. Не все одинаковые. Вчера Вера видела их как единое целое, массу, фактуру. Сегодня она смотрела внимательнее.