Морок В.Е – Сонный паралич (страница 7)

Марк писал. Медленно, печатными буквами. Пальцы двигались неуверенно, как у человека, который не писал давно и разучился. Графит царапал бумагу, тихий, скрипящий звук, как ноготь по стеклу. Буквы ложились неровно, разного размера.

Вера не шевелилась. Ждала.

Марк дописал. Отодвинул бумагу к краю тумбочки. Вернул руку под одеяло. Закрыл глаза, впервые за всё время, что Вера его видела.

Она подождала. Минуту. Две. Дыхание его выровнялось, стало глубоким, редким. Он засыпал, или притворялся. Вера встала. Взяла бумажку.

Два слова. Печатными буквами, кривыми, разными по высоте.

— ТЫ ТОЖЕ

Вера стояла с бумажкой в руке. Буквы дрожали, нет, это её рука дрожала. Она сжала пальцы. Бумага смялась, края впились в ладонь.

Ты тоже. Тоже, что? Тоже не спишь? Тоже не можешь? Тоже, виноват?

Тоже.

Вера сунула бумажку в карман халата. Не выбросила. Не положила на стол. В карман. Потом вышла из палаты, закрыла дверь и пошла по коридору. Не к лестнице, к окну в конце, к тому, что выходило на озеро. Она остановилась у стекла. Не смотрела вниз. Не смотрела на воду. Смотрела на своё отражение, тусклое, расплывчатое, с тёмными провалами вместо глаз.

Ты тоже.

Семь лет назад, вода. Не ладожская, другая. Речная, мелкая, тёплая. Июльская вода, в которой

Вера отошла от окна. Резко. Чуть не задела вазон с сухим цветком на подоконнике, вазон качнулся, но не упал.

Она поднялась к себе. Второй этаж, своя комната. Закрыла дверь. Не на замок, просто закрыла. Села на кровать. Вынула из кармана бумажку. Разгладила на колене. Буквы, кривые, детские. «ТЫ ТОЖЕ». Графит размазался по бумаге, по её пальцам. Серая пыль на подушечках, как от вырванных листов из истории Ирины.

Вера достала из тумбочки чистую тетрадь. Не клиническую, свою. Обычную, в клетку, купленную вместе с перчатками, перед поездкой. Открыла на первой странице. Ручка, синяя, тонкая. Она написала:

— Дневник наблюдений.

Дата: 15 октября.

Пациент: Соколова В. А, (наблюдение собственное).

Она остановилась. Перечитала. Написала так, как пишут в карте, о себе в третьем лице. Профессиональный приём. Дистанция. Если описываешь себя как пациента, проще держать рамку. Так учили. Так она делала. Раньше, в институте, на практике, когда нужно было описать собственный приступ для учебной истории. Тогда это было упражнением. Сейчас, не упражнение.

— Ночь 14–15 октября. Приступ мышечной атонии в гипнагогической фазе. Длительность, приблизительно две-три минуты (оценка неточная, чувство времени нарушено). Сопутствующие: слуховая гипнагогическая галлюцинация (шёпот, источник, слева, у изголовья), ощущение чужого присутствия (слева), тактильная, тепло на виске. Зрительная, силуэт, наклоняющийся к лицу.

Ручка замерла. Вера смотрела на строчки. Сухо, точно, как в учебнике. Она дописала:

— Аффективный компонент: выраженный. Длительность последствий, до утра (тяжесть в теле, сухость во рту, тахикардия).

Между строк, всё то, что она не написала. Страх, животный, дочеловеческий, живущий не в голове, а в позвоночнике. Слово. Голос. Тепло. Силуэт. То, как силуэт наклонился, медленно, беззвучно, и то, что она ждала в последнюю секунду: касания, боли, чего-то. И не дождалась. Отпустило. Резко, как будто перерезали.

Она не написала слово. Написала «голос». Написала «источник слева». Написала «неразборчиво». Это была правда, наполовину. Вторая половина лежала между строк, как вырванный лист между страницами: на срезе видны рваные края, но самого текста нет. Четыре листа из её памяти, вырваны, замены нет.

Вера закрыла тетрадь и положила на тумбочку, рядом с детективом. Провела ладонью по обложке — гладкая, прохладная; кончики пальцев чувствовали каждую клеточку тиснения. Всё знакомо. Всё под контролем. Она врач. Она справится.

Ужин, в столовой, одна. Галина принесла картошку с рыбой, но Вера не почувствовала вкуса. Ела механически, по кусочку, разжёвывая тщательно, не торопясь. Тимура не было. Столовая, пустая, четыре стола, три пустых, один занят. Звук вилки о тарелку, единственный звук в здании. Вера отложила вилку. Тишина стояла.

Вернулась к себе. Семь вечера. За окном, темно, как в колодце. Штора задёрнута, но Вера знала, что за нею, стекло, пустота, вода. Не думать о воде.

Она не стала ложиться. Села в кресло, единственное, что было в комнате помимо кровати, стола и тумбочки: старое, с деревянными подлокотниками, обтянутое потёртым кожзамом, который скрипел при каждом движении. Открыла детектив. Прочитала страницу. Вторую. На третьей остановилась: слова не складывались в смысл, буквы оставались буквами, рядами значков. Она перечитывала абзац, трижды, четыре раза, и не запоминала ни одного предложения.

Книга легла на тумбочку. Вера встала и прошлась по комнате — четыре шага к окну, четыре обратно. Двенадцать квадратных метров — всё, что ей принадлежало. Она остановилась у двери и прислушалась.

Тишина. Ни шагов, ни шёпота, ни скрипа. Абсолютная, тяжёлая. Как если бы здание не было пустым, а замурованным.

Чай. Вера спустилась на первый этаж. Кухня, маленькая, белая, с кастрюлями на крючьях и плитой, на которой Галина готовила. Чайник, электрический, старый, с накипью внутри. Вера наполнила его, поставила на подставку. Пока грелся, стояла, прислонившись к стене, и смотрела на свои руки. Руки были спокойны. Пальцы, ровные, не дрожали. Она сжала кулак, разжала. Сжала, разжала. Всё в порядке.

Чай, в кружке, той самой, с отколотым краем. Вера поднялась к себе. Села в кресло. Пила маленькими глотками, обжигаясь, не чувствовала температуры, не чувствовала вкуса, только тепло. Тепло, единственное, что было настоящим.

Было девять, потом десять. Вера вставала, прошлась, снова села, открыла тетрадь и перечитала запись. Дописала:

— Вечер 15 октября. Решение: отложить засыпание. Контроль состояния, через активность (чтение, неэффективно, внимание рассеяно).

Она не напишет «боюсь засыпать». Не напишет «не хочу». Это будет в другой тетради, если будет. Здесь, только факты.

Одиннадцать. Чай остыл. Вера вылила его в раковину на первом этаже, ходила бесшумно, держась за стену, считая ступени: первая, вторая, третья, скрипит, четвёртая, пятая, шестая, седьмая, молчит. Коридор тёмный. На первом этаже, ни звука. Только холодильник на кухне, мерное, низкое гудение, как у большого животного во сне. Вера вылила чай, сполоснула кружку, поставила на полку. Поднялась обратно.

Полночь. Вера сидела в кресле. Спина затекла, шея затекла, ноги, затекли. Она встала, чтобы размяться, и в этот момент, на полпути от кресла к кровати, поняла, что не может стоять.

Не так, как при параличе. Не так, как ночью. Медленнее. Тело стало тяжёлым, не свинцовым, а как будто наполненным песком, сырым, мокрым. Веки, тяжёлые. Ноги, ватные. Голова, пустая, тёплая, как после горячего душа. Сон шёл к ней, не как волна, а как прилив: тихий, необратимый, поднимающийся от пяток к коленям, от колен к бёдрам, от бёдер к пояснице.

Она сопротивлялась. Прислонилась к стене, открыла глаза шире, сжала кулаки. Бесполезно. Сон поднимался выше, поясница, грудь, плечи. Пальцы разжались сами. Голова упала на грудь. Колени подогнулись.

Вера упала на кровать. Не легла, упала. Одеяло не накрыла. Подушка, приняла, мягкая, знакомая, пахнущая тем же сладковатым запахом. Лимон, нет. Не лимон. Чем-то, чему она не могла дать названия.

Паралич начался сразу, без перехода, без пограничной зоны, без дремоты. Тело, замурованное. Глаза, закрыты. Челюсть, замок. Пальцы, не шевельнуть.

И в этот раз, не шёпот.

Шаги.

Медленные, мерные, как метроном. Кто-то шёл. По коридору? Нет, ближе. В комнате? Нет, за стеной? Невозможно определить: звук шёл отовсюду и ниоткуда, вибрировал в полу, в матрасе, в подушке, передавался через кость, через череп. Тяжёлые, ровные, неторопливые. Будто кто-то знал, что торопиться некуда.

И они приближались. Слева.

Шаг. Ещё. Ещё.

Вера считала, потому что не могла не считать, потому что счёт был единственное, что оставалось, когда тело не двигалось. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Каждый, тише предыдущего. Не потому что удалялся. Потому что приближался. Чем ближе, тем тише. Тем плотнее. Тем ближе.

Шаг. Шаг.

Пауза.

Глава 4. След

Одеяло было натянуто до подбородка.

Вера не помнила, как легла. Она помнила кресло, холодный чай, решимость не закрывать глаз, и потом: шаги. Считала до пяти, до шести, и обрыв. Темнота. Пустота. Ничего.

Сейчас утро. Серый свет сочился сквозь штору, ложился на пол косой полосой, выхватывал из темноты край кровати, ножку тумбочки, тетрадь. Вера лежала на спине. Руки, вдоль тела. Одеяло, до подбородка. Она не укрывалась. Кто-то укрыл.

Или она сама — во сне. Сомнамбулические действия при парасомниях нередки: тело совершает привычные движения, сознание не фиксирует их. Ничего необычного. Ничего, что требовало бы объяснения за пределами физиологии.

Она пошевелила пальцами. Левая рука, слушалась. Правая, слушалась. Сжала кулак, разжала. Повернула голову, мышцы шеи отозвались тупой тяжестью, как после долгой неподвижности. Язык, шевелился. Челюсть, открывалась. Всё, нормально.

Ладонь.

Левая ладонь чесалась. Не сильно, но настойчиво, как будто что-то впилось под кожу. Вера подняла руку, поднесла к лицу. Разглядела.

Царапина. Тонкая, полумесяцем, от основания большого пальца к запястью. Неглубокая, но свежая: края розовые, чуть припухшие, с крохотной каплей засохшей крови. Вера провела по ней подушечкой правого указательного пальца. Стягивало. Боль, лёгкая, точечная, как от пореза бумагой.