Морок В.Е – Сонный паралич (страница 6)

Вера провела пальцем по срезу. Края крошились, оставляли на подушечках мелкую пыль, жёлтую, как от старой газеты.

Она пересчитала: между второй и седьмой страницей — четыре вырванных листа, восемь страниц текста. Если писать плотно, это два-три месяца наблюдений. Два-три месяца из первых лет лечения Ирины исчезли.

Вера открыла шкаф. Железный, узкий, встроенный в стену, с дверцей, которая скрипела так, что зубы ныли. Внутри полки, три ряда. На верхней, папки с печатями, канцелярские. На средней, коробки с лекарствами: блистеры, упаковки, несколько пузырьков без этикеток. На нижней, пусто. Только пыль и сухой мотылёк, мёртвый, лежащий на боку, с растопыренными крыльями.

Она просмотрела папки на верхней полке. Шесть штук, все с печатями клиники. Внутри отчёты, накладные, графики дежурств. Ни одной истории болезни. Ни одного документа, связанного с пациентами. Здесь хранили всё, кроме того, что имело значение.

Она закрыла шкаф. Села за стол. Телефон, старый, проводной, бежевый, с диском, стоял в углу. Вера набрала номер. Управление здравоохранения, отдел направлений, четвёртый кабинет, номер она помнила наизусть, потому что звонила туда трижды, согласовывая перевод.

Гудок. Второй. Третий. Пятый. Щелчок.

— Иванова слушает.

— Добрый день. Это Соколова, клиника «Тихий берег». Меня направили к вам на

— Да, Вера Андреевна, знаю. Что-то не так?

Голос, ровный, вежливый, с лёгким столичным выговором. Женщина, которую Вера видела один раз, в коридоре, мельком, серый костюм, очки, короткое рукопожатие.

— Мне нужны истории болезни пациента за первые два года лечения. Папка неполная, часть листов отсутствует. Я хотела бы запросить копии из архива.

Пауза. Короткая, но не пустая. Вера услышала в ней не раздумье, а решение. Решение, которое уже было принято до звонка.

— Соколова, вы переехали на остров?

— Да, я на месте. Прибыла вчера.

— Тогда вам лучше обратиться к главврачу по месту. У нас нет доступа к текущим картам пациентов, всё передаётся в клинику.

— Карты переданы. Но часть отсутствует. Я спрашиваю про архив отдела направлений, те документы, которые были до передачи.

Тишина на линии. Не пауза, тишина. Будто на том конце прикрыли микрофон ладонью.

— Соколова, голос изменился. Стал чуть суше, чуть прохладнее. Тон, каким говорят «я вам уже ответила», не говоря этого прямо. Документы по данному учреждению относятся к закрытой информации. Обращение, через официальный запрос, в письменной форме, с указанием причины. Срок рассмотрения, до тридцати рабочих дней.

— Тридцать дней? Но ледостав, я не смогу

Связь оборвалась. Не гудок отбоя, короткий щелчок, как обрезанный провод, и тишина. Вера держала трубку у уха ещё секунды три. Потом медленно положила на рычаг.

Она смотрела на телефон. Бежевый, пыльный, с потрескавшимся проводом. Тридцать рабочих дней. Письменный запрос. Закрытая информация. Так говорят с теми, кто задаёт не те вопросы. Или с теми, кому не хотят отвечать.

Вера открыла тетрадь, свою, не клиническую, и записала: «Вырванные листы, четыре. Период с даты поступления. Запрос в управление, отказ, мотивировка «закрытая информация». Тридцать дней. Ледостав, вертолёт.» Она посмотрела на запись. Ничего нового. Ничего, что объясняло бы, почему.

Она вернулась на этаж, где палаты. Коридор, серый, протоптанный. Палата номер восемь. Дверь была приоткрыта, не распахнута, не настежь, а на ладонь, в щель падал тусклый свет. Вера постучала костяшками по косяку.

— Пётр Ильич?

— Входите, — сказал он. — Я ждал.

Вера вошла. Он сидел в том же кресле, у того же окна. Книга, на тумбочке, закрытая. Не та, что вчера, другая. Вера не стала проверять.

— Ждали? — спросила она, садясь на стул.

— Вы ведь пришли спрашивать. Про Ирину. Про то, что было до вас.

Вера не ответила. Он был прав, но она не любила, когда предугадывали её вопросы. Это давало собеседнику преимущество, а она привыкла держать инициативу. Врач должен спрашивать первым.

— Я хотел бы знать другое, — сказал Пётр Ильич. — Вы спали прошлой ночью?

— Это мой вопрос, Пётр Ильич.

— Вы врач. Врачи тоже болеют.

— Врачи тоже отвечают на вопросы, когда их спрашивают. Вы знали доктора Лаврова?

Он посмотрел на неё. Тот же взгляд, что вчера, пристальный, ищущий. Но сегодня в нём было кое-что ещё. Сочувствие? Нет. Жалость? Нет. Скорее, прикидка. Как прикидывают, сколько ещё может простоять стул, прежде чем подломится ножка.

— Знал, — сказал он. — Хорошо знал. Он заходил ко мне. Разговаривал. Не как врач, как человек. Это редко.

— Что он вам рассказывал?

— Сначала, ничего. Сначала он был как вы. Пётр Ильич чуть повернул голову, и свет из окна лёг на его лицо иначе, высветив морщины, каждую по отдельности. — Записывал. Задавал вопросы. Проверял. Искал объяснения.

— Нашёл?

— Объяснения, да. Они всегда есть. Вопрос, какие.

Вера ждала. Молчание затягивалось, но она не стала его заполнять. Умение ждать, единственное, чему научила её практика. Люди говорят, когда готовы, и никакие вопросы не ускорят то, что дозревает внутри.

— Лавров не верил, — сказал Пётр Ильич. — Долго. Месяца три, наверное. Потом перестал не верить. Просто начал видеть.

— Видеть что?

— То, что видят все, кто не спит. Он помолчал. — Вы ведь тоже не спите, Вера Андреевна. Не по-настоящему.

Вера сглотнула. Во рту пересохло, резко, разом, как после долгой ходьбы по жаре.

— Пётр Ильич, что значит «видеть»?

— Я не сумею объяснить. Я старый человек и плохо подбираю слова. Но скажу одно. Он наклонился вперёд, и кресло под ним скрипнуло, старчески, как он сам. — Она не приходит к тем, кто спит крепко. Она приходит к тем, кто не может не думать.

— Кто, она?

— Вы знаете.

Вера знала. Но не сказала. Не потому, что не хотела, потому что произнести вслух означало признать, что «она» существует. Что это не гипнагогический образ, не нейронный сбой, не переходная фаза. Что за словом стоит что-то, что приходило к Лене, к Петру Ильичу, к Ирине. Что приходило к Лаврову. Что приходит, к ней.

— Сколько Лавров продержался? — спросила Вера.

— Восемь месяцев.

— И уехал?

— И уехал.

— Почему?

— Спросите лучше, что он понял. Почему, это меньший вопрос.

Вера встала. Стул скрипнул по линолеуму. Пётр Ильич смотрел снизу вверх, маленький, сухой, с глазами, которые не должны были быть такими живыми в свои шестьдесят семь, на второй год бессонницы.

— Вы долго не протянете, — сказал он. Без интонации. Без угрозы. Как диагноз. — Как и он.

Вера не стала отвечать. Кивнула, коротко, по-деловому, и вышла. В коридоре остановилась и прислонилась плечом к стене. Сердце билось ровно, но быстро — быстрее, чем нужно. Она посчитала: восемьдесят два удара в минуту. Тахикардия, лёгкая, ситуативная, объяснимая.

Палата номер шесть. Марк.

Дверь была закрыта. Вера постучала. Тишина, та же, что вчера. Она открыла дверь.

Марк лежал. В той же позе, на спине, руки вдоль тела, глаза открыты, взгляд в потолок. Он не повернул головы. Не моргнул. Вера подошла к кровати, села на стул. Стул был такой же, как у Петра Ильича, деревянный, с прямой спинкой, сколоченный неаккуратно, с выступающими шурупами.

— Марк, — сказала она. — Я снова пришла. Вы не обязаны говорить. Но если захотите, я здесь.

Молчание. Ожидаемое. Вера сидела и слушала, как он дышит. Редко, глубоко, с долгими паузами между вдохом и выдохом. Так дышат перед засыпанием. Но он не спал, глаза не закрывались.

Время шло. Минуты. Вера не считала, просто сидела. Где-то в здании хлопнула дверь. Далеко, внизу, едва слышно. Тишина сомкнулась, как вода.

Марк пошевелился. Рука, правая, та, что лежала поверх одеяла, сдвинулась к тумбочке. Пальцы нащупали что-то. Бумагу. Вера увидела: клочок, вырванный из чего-то, с рваными краями. Карандаш, огрызок, без гранёного корпуса, просто графитовый стержень, заточенный криво. Откуда, она не знала. В палатах не должно быть карандашей. Тем более, огрызков.