Морок В.Е – Сонный паралич (страница 5)

Вера перечитала это слово три раза. Неприкосновенность. Не «палатный режим», не «изоляция», не «постельный». Неприкосновенность, слово, которого нет в медицинских картах. Слово из другого словаря. Юридического. Или религиозного.

Она закрыла папку, положила поверх остальных и посидела.

Четыре года. Четыре года Ирина находится в этой клинике, в палате номер десять, и ей не ставят лечение. Её не осматривают. Её не выписывают. Галина и Тимур носят ей еду. Все остальные пациенты приходят и уходят, Лена полтора года, Марк восемь месяцев, Пётр Ильич два года, а Ирина, четыре года, и ни движения.

Вера встала. Вышла из кабинета. Пошла по коридору, туда, где палаты. Коридор, длинный, серый, с тёмными полосами на линолеуме там, где протоптали путь. До палаты номер десять, двадцать шагов. Она дошла.

Дверь была закрыта. Обычная дверь, серая, как остальные. Табличка, «палата 10». Ничего особенного. Но Вера остановилась и стояла несколько секунд, прежде чем постучать.

Не ответили.

Она постучала ещё раз, тише, как будто боялась разбудить.

— Ирина? Меня зовут Вера Андреевна. Я ваш новый лечащий врач.

Молчание.

Вера положила руку на ручку. Дверь была не заперта, ручка поддалась легко, без сопротивления, но Вера чувствовала: кто-то не хочет, чтобы она входила.

— Вера Андреевна.

Голос Галины, за спиной. Вера не вздрогнула, но чуть задержала дыхание. Обернулась. Галина стояла в трёх шагах. Вера не слышала шагов. Не слышала, как подошла. Тапочки, бесшумные, или Галина умела ходить тихо, или Вера отогнала мысль.

— Я хочу осмотреть Ирину, — сказала Вера.

— Она не любит, когда заходят, — сказала Галина. Спокойно. Без давления. Как сообщают факт.

— Я понимаю. Но я её лечащий врач, и мне нужно её увидеть.

— Вера Андреевна, — Галина помолчала. — Ирина, особый случай. Она здесь давно. Она привыкла к тишине. Любое вторжение её…

— Что вторжение?

Галина не ответила. Лицо не изменилось. Но пальцы правой руки, сжимавшие связку ключей, побелели. Галина волновалась. Галина, которая не волновалась вчера, при обходе, при рассказе о Марке, при словах Петра Ильича о женщине, приходящей по ночам, волновалась сейчас.

— Я войду, — сказала Вера.

Галина посмотрела на неё — долго чуть дольше, чем нужно.

— Я не могу вам запретить, — сказала она наконец. — Но я вас предупредила.

Вера кивнула, повернула ручку и толкнула дверь.

Палата была маленькая, меньше остальных, Вера это отметила сразу. Окно, слева, занавешенное. Свет, тусклый, серый, проникал сквозь щель между шторами. Кровать, у правой стены. Тумбочка, пустая, без книги, без тарелки, без ничего. Стул, у двери, пустой.

Ирина сидела на кровати. Лицом к стене.

Вера вошла. Закрыла за собой дверь, мягко, без звука. Остановилась.

Ирина не шевельнулась. Не повернула головы. Не отреагировала, ни на скрип двери, ни на шаги, ни на голос. Вера знала это состояние, кататоническая ригидность, полная обездвиженность с сохранением позы. Но что-то было не так. Вера видела кататонию, и это было не совсем она. При кататонии тело замирало, становилось деревянным, восковым. Ирина же не застыла, она сидела. Спокойно, естественно, как сидят, когда ждут. Спина прямая, руки на коленях, ноги опущены. Поза живого человека.

Но она не дышала.

Нет, дышала. Вера присмотрелась. Грудная клетка поднималась, едва, на миллиметр, так дышат во сне, в самой глубокой фазе. Но Ирина не спала. Глаза были открыты.

Вера подошла ближе. Ещё шаг. Ещё. Встала в двух метрах от кровати. Ирина не отреагировала. Глаза, открытые, но не смотрели на стену. Не смотрели ни на что. Стеклянные, как у… — Вера не стала договаривать.

Стена.

Вера перевела взгляд на стену, перед которой сидела Ирина. И замерла.

Царапины. Сотни царапин, тонких, параллельных, идущих сверху вниз, от уровня плеча до уровня пояса. Одинаковых. Каждая, длиной с ладонь, не больше. Глубоких, не поверхностных: штукатурка сбита до кирпича, и кирпич тоже процарапан, неглубоко, но процарапан. Сотни одинаковых линий, нанесённых с одинаковой силой, в одном направлении, сверху вниз. Словно кто-то проводил одну и ту же линию, снова и снова, тысячи раз, пока стена не покрылась бороздами, как старая плашка.

Вера сглотнула. Горло было сухим.

— Ирина, — сказала она. Тихо. — Ирина, я вас вижу. Я здесь, чтобы помочь.

Ничего. Ни движения. Ни звука. Глаза, в стену. Губы

Вера увидела.

Губы Ирины шевельнулись. Еле-еле, так, что можно было не заметить. Но она увидела, потому что искала, потому что профессионал, потому что не могла не заметить. Губы двигались беззвучно, медленно, повторяя одно и то же движение: раскрывались, складывались, раскрывались. Снова и снова. Ритмично, как мантра. Как молитва. Как слово, которое говорят так часто, что оно перестаёт быть словом и становится движением.

Вера смотрела. Пыталась прочитать по губам. Уголки рта, опущены. Язык, не виден. Зубы, не обнажаются. Губы раскрываются чуть, складываются, раскрываются. Короткий звук. Один слог.

Она не могла разобрать. Но ритм был знакомый. Два губных движения, пауза, два губных движения. Снова и снова. Слово из двух слогов, с одинаковыми гласными, с мягким началом и мягким концом.

Вера стояла и слушала тишину, в которой не было звука, но было слово. Слово, которое она слышала ночью. Которое не должна была слышать. Которое не имело отношения ни к Ирине, ни к клинике, ни к работе.

Которое имело отношение только к ней.

Она сделала шаг назад. Потом ещё один. Ирина не шевельнулась. Губы продолжали. Царапины на стене, продолжались, неподвижные, застывшие, как замёрзший дождь на стекле.

Вера вышла. Закрыла дверь. Прислонилась спиной к стене, к холодной, гладкой, нецарапанной стене коридора.

Галина стояла там же, где стояла, — не ушла, ждала.

— Ну? — сказала она.

Вера не ответила. Она смотрела на дверь палаты номер десять, серую, с табличкой, с ручкой, которая поддалась слишком легко, и думала о том, что четыре года назад кто-то написал в карте «неприкосновенность». Кто-то знал. Кто-то понимал, что это слово значит, и всё равно написал его. Не стёр. Не заменил на «палатный режим». Оставил.

— Галина Михайловна, — сказала Вера. — Кто вёл Ирину до меня?

— Разные врачи, — сказала Галина. — Они менялись.

— Кто был последним?

— Доктор Лавров. Он уехал в марте.

— Почему уехал?

Галина замолчала. Долго, так долго, что Вера уже ждала ответа, что не ответит.

— Не знаю, — сказала Галина. — Собрал вещи и уехал. Как все.

— Как все?

— Все они уезжали, — сказала Галина. — Рано или поздно. Здесь никто не задерживается.

Вера смотрела на неё. Галина стояла прямо, руки по швам, ключи на поясе. Лицо — камень, трещины, серые глаза. Пятьдесят пять лет, выглядела и на шестьдесят, и на сорок пять.

— А вы? — спросила Вера.

— А я, нет, — сказала Галина. — Я остаюсь.

И пошла по коридору, тихо, бесшумно, как умела. Тапочки не скрипели. Шарканья не было. Галина шла по старому линолеуму, по тёмным протоптанным дорожкам, и Вера слушала, как стихают шаги. Но шагов не было. Была только тишина, и в ней, где-то далеко, на лестнице, едва-едва: скрип третьей ступеньки.

Потом седьмой.

Потом тишина.

Глава 3. Пропущенные страницы

Кабинет был таким, каким она его оставила: папки на столе, монитор тусклый, пыльный, с тонкой полоской света по краю, будто не до конца выключился. Вера села, придвинула к себе стопку историй. Четыре папки. Она переложила нижнюю наверх, Ирина Долгова.

Папка была тонкая. Десять листов, может, двенадцать. Вера открыла, пролистала. Дата поступления, четырнадцатое октября, четыре года назад. Направивший врач, Кравцов В. С. Фамилия знакомая. Кравцов, это Пётр Ильич? Нет, инициалы не совпадают. Просто однофамилец. Или родственник. Вера сделала мысленную пометку.

После листа с датой поступления, пропуск. Не в записях, а в нумерации: страница первая, вторая, и сразу седьмая. Кто-то вырвал листы. Или несколько листов. Перегибы от корешка остались, бумага была смята у сшивки, и по срезу виднелись рваные края, неровные, как бахрома. Вырывали быстро. Неаккуратно. Не так вырывают из журнала по приказу, а так, как вырывают из дневника, когда нужно, чтобы никто не прочитал, и времени на аккуратность нет.