Морок В.Е – Сонный паралич (страница 4)

Страх шёл не из головы. Он был в теле, в мышцах, в сухожилиях, в каждой клетке, которая знала, что нужно бежать, и не могла. Как будто её залили бетоном от шеи до пяток. Бетон застывал, тяжёлый, тёплый, и Вера тонула в нём, медленно, по миллиметру.

Глаза не открывались. Веки были свинцовыми. Она пыталась, и не могла. Шевельнуть пальцем, не могла. Сжать челюсть, не могла. Язык, тяжёлый, чужой, лежал во рту, как мёртвая рыба.

Она дышала. Это было единственное, что она могла, и она цеплялась за это, как тонущий цепляется за край льдины. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Грудная клетка поднималась и опускалась, едва-едва, неглубоко, как у спящего. Но она не спала. Она была здесь. Она всё слышала.

Шёпот.

Он не прекращался. Тот же, что разбудил её, или не дал уснуть, она не понимала. Голос, низкий, тихий, на границе слышимости. Слова сливались, крошились, как сухой хлеб. Она ловила слоги, но они не складывались. Звук шёл слева. От изголовья. Близко, слишком близко, ближе, чем может стоять человек, не касаясь. Так близко, что она чувствовала, или ей казалось, что чувствовала, тепло. Дыхание на виске.

Кто-то стоял слева.

Вера знала: это не реальность. Она знала. Сознание, застрявшее в переходе, генерирует образы, гипнагогические галлюцинации, яркие, убедительные, физически ощутимые. Мозг не отличает их от реальности. Пациенты описывают присутствие в комнате, давление на грудь, голоса, тени. Вера кивала, записывала, объясняла. Всё логично. Всё объяснимо. Это пройдёт.

Кто-то наклонился.

Она не видела, глаза не открывались. Но она знала. Так знают, что на тебя смотрят в тёмной комнате: не глазами, а кожей. Чувство присутствия, эволюционное, древнее, дороже слов, дороже логики. Что-то наклонилось к её лицу. Тень легла на веки, стало темнее, хотя глаза и так были закрыты. Воздух стал плотнее. Тепло, ближе.

Вера пробовала крикнуть. Горло не подчинялось. Связки, как струны, натянутые и заледеневшие. Она пробовала хотя бы издать звук, мычание, стон, что угодно. Рот не открывался. Челюсть, замок, ржавый, несдвигаемый.

Страх, не тот, что в голове. Тот что в голове, она контролировала: это гипнагогическое состояние, это пройдёт, это не опасно. Другой страх, в позвоночнике, в рёбрах, в кончиках пальцев, жил своей жизнью. Он не слышал аргументов. Он не читал учебников. Он знал одно: рядом кто-то, и она не может двигаться.

Силуэт.

Она видела его, не глазами, а где-то ещё, внутри, в пространстве между сном и явью. Очертания, нечёткие, тёмные на чуть более светлом фоне. Форма, человеческая, но неправильная. Слишком близко. Слишком медленно. Наклонилось ещё ниже, и Вера почувствовала, как воздух прошелестел мимо щеки, или не воздух, а что-то тоньше, легче, что-то, чему не было названия.

Шёпот стал чётче. Не весь, одно слово. Оно проступило, как буквы на бумаге, проявленной в растворе. Сначала, неясно, потом, резко, ясно, настолько ясно, что Вера перестала дышать.

Сестра.

Одно слово. Тихое, почти нежное. Голос, не мужской, не женский. Детский? Нет. Скорее, память о детском голосе. Или эхо. Или

Сестра.

Так называл её

Вера рванулась. Всё тело, разом, как будто кто-то перерезал верёвки. Руки вскинулись, спина прогнулась, рот открылся, и вдох, резкий, хриплый, как у вытащенного из воды. Она села на кровати. Тьма. Тишина. Одеяло сбилось к ногам. Подушка, на полу. Вера слышала собственное дыхание: частое, рваное, с присвистом на вдохе.

Тишина.

Комната была пуста. Дверь закрыта, замок закрыт — Вера проверила глазами. Штора была задёрнута, лампа выключена. Под окном, на подоконнике, ничего; у изголовья тоже ничего. На тумбочке — тетрадь, ручка. Всё на местах.

Вера посмотрела на часы. Пять сорок три утра. Она легла в одиннадцать. Прошло почти семь часов. Семь часов, а она не чувствовала, что спала. Тело, тяжёлое, затёкшее, как после долгой поездки в неудобном положении. Руки, холодные. Ноги, холодные. Во рту, сухо, язык прилипал к нёбу.

Она села на край кровати и опустила ноги на пол. Линолеум был ледяной. Вера нашарила тапочки, натянула их, постояла. Пошатнулась: голова кружилась, легко, как на карусели.

Душ.

Коридор был тёмный. Вера вышла из комнаты и остановилась, привыкая к темноте. Тишина, та же, что вечером, абсолютная, без единого фонового звука. Ни труб, ни лифта, ни ветра. Только она и тишина.

Она вспомнила слова Галины. «Ночью здесь лучше не ходить по коридорам.»

Вера пошла.

Ванная была в конце коридора, Галина показала ей вчера. Дверь, белая, с облупившейся краской у ручки. Внутри кафель, белый с жёлтыми подтёками, душевая кабина без занавески, раковина, зеркало. Зеркало, маленькое, прямоугольное, в металлической раме. Вера включила свет. Лампочка загорелась не сразу, сначала мигнула, потом тускло, желтовато.

Она посмотрела на себя.

Лицо, бледное, но не больше, чем обычно. Под глазами тени, но это от усталости, от дороги, от первого дня. Зрачки, Вера наклонилась к зеркалу, оттянула веко, нормальные. Не расширены. Склеры, чистые, без покраснений. Шея, Вера провела пальцами по коже, гладкая, без следов. Она ищет то, что ищет у пациентов: следы царапин, точечные кровоизлияния, синяки от того, что кто-то давил на горло. Ничего. Кожа, чистая.

Она разделась, встала под душ. Вода, сначала холодная, потом, тёплая, чуть выше комнатной. Не горячая. Котёл, наверное, старый, не тянет. Вера стояла под слабой струёй и чувствовала, как вода смывает ночь. Не воспоминание, воспоминание осталось, чёткое, как фотография, а чувство. Тяжесть в теле. Присутствие. Тепло у виска.

Слово.

Она не стала его повторять. Не стала. Думать о другом. О пациентах. О работе. О том, что нужно сделать сегодня: прочитать истории болезни, осмотреть Ирину, составить предварительный план лечения. О Галине, которая не верит. О Тимуре с его книгой.

О другом. Не о том слове.

Завтрак в восемь. Вера спустилась на первый этаж, умытая, одетая, с мокрыми волосами, собранными на затылке. Столовая: четыре стола, три из них пустых. Галина стояла у плиты, не сидела, стояла, в той же синей форме, в той же позе, как будто не ложилась.

— Доброе утро, — сказала Вера.

— Доброе, — отозвалась Галина. — Каша, чай. Садитесь.

Вера села. Галина поставила перед ней тарелку, овсяная каша, густая, с плёнкой сверху. Чай, в кружке, тяжёлой, белой, с отколотым краем. Вера ела. Каша была безвкусной, но горячей, и тепло разлилось по желудку, по рёбрам, по рукам. Она согревалась.

— Как спалось? — спросила Галина.

Не оборачиваясь. Стояла к Вере спиной, мыла тарелку. Голос, ровный, бытовой. Но Вера услышала: вопрос был не бытовой. Галина спросила так, как спрашивают о вещи, ответ на которую уже знают.

— Нормально, — сказала Вера. — Дорога сказалась. Уснула быстро.

Галина повернулась. Посмотрела. Не на лицо, на шею. Коротко, незаметно, но Вера заметила, потому что сама этим занимается: ищет следы. Галина искала следы.

— Хорошо, — сказала Галина. — Что хорошо, то хорошо.

И отвернулась к плите.

Вера допила чай. Кружка была тёплая, тяжёлая, грубая. Она обхватила её обеими руками и держала, пока чай не закончился, и ещё немного, просто ради тепла.

Рабочий кабинет. Третий этаж. Вера поднялась по лестнице, считая ступени. Те же, что вечером: третья, седьмая, одиннадцатая молчали, остальные скрипели. Привычка. Ошибка, привычка замечать всё, она знала, что это не всегда полезно, но не могла иначе.

Кабинет. Дверь без таблички. Внутри, тот же хаос: папки, монитор, расписание на стене. Вера села, включила лампу, раскрыла первую папку.

Григорьева Елена, 22 года. Поступила полтора года назад. Диагноз: инсомния, хроническая, резистентная. Не спит более двух-трёх часов в сутки. Периоды полного отсутствия сна, до четырёх суток. Медикаменты, без эффекта. Психотерапия, без эффекта. В графе «сопутствующие», «визуальные галлюцинации в гипнагогической фазе». Вера перечитала. Не «жалобы на галлюцинации», а «визуальные галлюцинации», как факт. Врач, писавший историю, не поставил под сомнение. Или не счёл нужным.

Второй документ. Марк. Фамилия, Подгорный, 38 лет. Поступил восемь месяцев назад. Диагноз, тот же: инсомния, хроническая. В графе «анамнез», коротко: «Прекращение речи на третьем месяце лечения. Причины не установлены. Неврологический статус, без патологии. Психиатрический осмотр, без отклонений». Вера перечитала ещё раз. Без отклонений, и при этом не говорит. Три месяца молчания, и ни один врач не мог объяснить.

Третий документ. Пётр Ильич Кравцов, 67 лет. Поступил два года назад. Диагноз, инсомния, хроническая, тяжёлая. Сон, не более часа в сутки. В графе «психический статус», «ориентирован, критика сохранена, бредовых идей не выявлено». Ниже, карандашом, другим почерком: «Слышит голоса. Утверждает, что приходит одна и та же женщина. Критику к галлюцинациям не формирует». И ещё ниже, тем же карандашом: «Не настаивать. Не спорить».

Вера закрыла папку. Открыла четвёртую.

Ирина Долгова, 41 год. Поступила четыре года назад. Диагноз: инсомния, хроническая, резистентная. Всё, как у остальных. Но ниже, пустота. Графы, которые должны быть заполнены, пустые. «Психотерапия», прочерк. «Медикаментозное лечение», прочерк. «Динамика», прочерк. Четыре года, и ни одной записи о лечении. Только дата поступления и инициалы врача, направившего. В графе «особые отметки», одно слово, от руки: «Неприкосновенность». Без объяснений. Без подписи.