Морок В.Е – Сонный паралич (страница 3)

— Я знаю, кто приходит ночью, — сказал Пётр Ильич. И улыбнулся. Улыбка была мягкой. Это было хуже, чем если бы он улыбнулся зло.

Вера встала.

— Я зайду завтра. Мы побеседуем подольше.

Он кивнул, открыл книгу на той же странице и больше не взглянул на неё.

Четвёртый пациент, палата номер десять. Но дверь была закрыта, и Галина не стала её открывать.

— Ирина. Спит. Не будить.

— Что у неё?

— Вам в истории болезни. Здесь не обсуждаю в коридоре.

Вера приняла это. Молча.

Обход закончился. Галина проводила её до кабинета, третий этаж, конец коридора, дверь без таблички. Внутри: стол, заваленный папками, компьютер старый, монитор громоздкий, как телевизор. На стене расписание. Вера не стала читать его сейчас.

— Истории на столе, — сказала Галина. — Если что нужно, я на первом этаже. Кухня, там же. Чай, кофе, в шкафу.

— Спасибо, Галина Михайловна.

Та постояла, опять как будто хотела что-то сказать. Или ждала.

— Вера Андреевна, — сказала она наконец. — Вы молодая. К нам редко едут добровольно. Обычно, по распределению, от безысходности. Вы добровольно.

— Да.

— Почему?

Вера помолчала. Досчитала до пяти.

— Развитие карьеры.

Галина кивнула. Лицо не изменилось, но Вера почувствовала: не поверила. Не оспорила — просто не поверила.

— Ужин в семь, — сказала Галина и вышла.

Вера осталась одна. Села за стол. Положила руку на папки. Верхняя: «Григорьева Елена, 22 года». Не открыла.

За окном было темно. Стекло отражало комнату: стол, лампу, Веру. Она смотрела на своё отражение, и отражение смотрело на неё. Потом отражение моргнуло, не одновременно с ней. Сначала оно. На долю секунды. Конечно, это усталость. Конечно.

Она зажгла настольную лампу, открыла верхнюю папку и стала читать.

В семь, ужин. Столовая на первом этаже, маленькая, четыре стола. Вера села у стены. Галина принесла ей суп, рисовый, горячий, безвкусный, как больничная еда и должна быть. Тимур сидел за другим столом и читал. Он не ел.

— Вы не ужинаете? — спросила Вера.

— Я позже, — сказал Тимур. Не поднимая глаз. Голос, тихий, ровный, без интонации, но не мёртвый. Скорее, сдержанный. Как будто за каждой фразой стояла ещё одна, не сказанная.

— Давно работаете здесь?

— Третий год.

— Нравится?

Пауза. Он поднял глаза — карие, тёмные, почти чёрные, и в них не было выражения.

— Здесь тихо, — сказал он.

И снова опустил голову к книге. Книга была без обложки — точнее, обложка была, но заклеена белой бумагой.

Пациенты на ужин не вышли. Галина принесла им еду в палаты, Вера видела, как она прошла мимо столовой с подносом: четыре тарелки, четыре стакана. Ровно.

Вера поела, вернулась к себе. Поднялась на второй этаж, в свою комнату. Дверь закрыла на замок, и только потом поняла, что сделала это неосознанно.

Девять вечера. Она раскрыла чемодан. Повесила одежду, две блузки, свитер, спортивный костюм для сна. Достала туалетные принадлежности. Тапочки. Книгу, детектив, купленный в аэропорту, и положила на тумбочку.

Потом сумку, внутренний карман, фотография.

Она не стала её доставать. Положила сумку на дно шкафа. Закрыла шкаф. Села на кровать.

Тишина.

Не та тишина, что в городе, замаскированная, с фоном: машины, лифт, соседи, трубы, ветер в щелях. Здесь тишина была другой. Абсолютной. Вера слышала собственное дыхание. Слышала, как бьётся сердце. Слышала, или казалось, что слышала, как течёт кровь в висках.

За окном, ничего. Озеро, туман, тьма. Штора задёрнута, но Вера знала, что за ней, стекло, а за стеклом, пустота, и в этой пустоте, ничего, кроме воды, которую она не могла видеть.

Она легла.

Одеяло, грубое, колючее, армейское, пахло стиральным порошком и чем-то ещё. Лимоном? Нет. Не лимоном. Чем-то сладковатым, тем же, что и в коридоре. Вера натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.

Думать о работе. О пациентах. О Лене, десятки рисунков, одна и та же женщина, пустое лицо. О Марке, три месяца молчания, кулаки под одеялом. О Петре Ильиче, «вы похожи на ту, что приходила раньше». О четвёртом пациенте, которую она не видела, о которой Галина не стала говорить.

О Галине, которая не верит, что Вера приехала добровольно. О Тимуре с книгой без обложки.

О Галине: «Ночью здесь лучше не ходить по коридорам».

Зачем она это сказала? Предупреждение? Практический совет, старое здание, скрипучие полы, можно разбудить пациентов? Или что-то ещё?

Тишина давила. Не как звук, как вес. Как будто воздух стал тяжелее и лёг на грудь. Вера повернулась набок. Подушка, жёсткая, неудобная, пахла тем же сладковатым запахом.

Сон шёл к ней медленно, как волна. Она чувствовала его приближение, тепло в руках, тяжесть в ногах, голоса в голове замедлялись, слова теряли смысл. Лена. Марк. Пётр Ильич. Женщина в белом. Пустой овал вместо лица.

Семь лет.

Семь лет назад, вода. Не такая, как эта, другая. Июльская, тёплая, мелкая. И руки, маленькие руки, которые не смогли, которые она не успела

Нет. Не сейчас.

Вера открыла глаза. Потолок. Серый, с трещиной в углу, тонкой, как нить. Она проследила за ней взглядом: от угла к центру. Трещина ветвилась. Похожа на реку на карте. Или на, нет.

Она закрыла глаза снова. Дышала ровно. Считала вдохи. Один. Два. Три. Четыре. Профессиональное: она учила этому пациентов, она делала это сама, она знала, как это работает, она

Тяжесть в ногах, тепло в руках, слова теряют смысл.

Тимур с книгой без обложки. Галина с лицом-камнем. Лена, рисующая пустое лицо. Пётр Ильич: «вы похожи».

Сон приближался. Вера чувствовала его, как чувствуют приближение чужого: шаги за спиной, дыхание за стеной, тень на полу. Он был близко. Ещё секунда, и он возьмёт её, мягко, как берут ребёнка из колыбели, и унесёт

И в эту секунду, в самую последнюю, на границе, где реальность уже теряет контуры, где потолок становится небом, а одеяло, водой, она услышала.

Шёпот.

У изголовья. Рядом. Почти в ухе. Слова, неразборчивые, но Вера знала, что это слова, а не просто звук, не просто скрип старого здания, не просто ветер в щелях. Слова. Кто-то говорил. Кто-то стоял, или сидел, или склонялся, у её подушки и говорил.

Она не могла пошевелиться.

Глава 2. Сестра

Тело не слушалось.

Вера знала, что это такое. Она рассказывала об этом пациентам, спокойно, профессионально, рисуя схемы на доске: гипнагогическое состояние, переход между бодрствованием и сном, мозг уже активирует тормозные процессы, а сознание ещё не отключилось. Механизм мышечной атонии блокирует скелетную мускулатуру, защитная функция, чтобы человек не повторял движения из снов. Иногда этот механизм запускается раньше, чем сознание успевает уйти. Иногда, наоборот. Это не опасно. Это пройдёт. Длится секунды, редко, минуты. Дышать можно. Моргать, нельзя. Двигаться, нельзя.

Она говорила это сотни раз.

Это не помогало.