Морок В.Е – Сонный паралич (страница 2)

Входная дверь была тяжёлая, металлическая. За ней тамбур, потом ещё одна дверь, деревянная, с облупившейся краской. Запах ударил в нос: хлорка, старый линолеум и что-то ещё, сладковатое, едва уловимое. Вера знала этот запах. Так пахнет в палатах, где люди спят слишком долго.

— Комнаты на втором этаже, — сказала Галина, поднимаясь по лестнице. Ступени скрипели, но не все, некоторые молчали, и Вера отметила про себя, какие именно. Третья, седьмая, одиннадцатая. Привычка считать, отмечать, запоминать. Врач-сомнолог не может позволить себе роскошь не замечать.

Лестничный пролёт вёл в длинный коридор. Двери стояли одинаковые, серые, с табличками. Галина остановилась у третьей слева.

— Ваша комната. Рабочий кабинет, этажом выше, там же и палаты. Расписание на двери. Завтрак в восемь, обед в час, ужин в семь. Кухня на первом этаже, но вам готовить не нужно, я приготовлю.

— Спасибо.

Галина постояла. Будто хотела что-то добавить. Или ждала, что Вера спросит. Но потом кивнула, коротко, по-военному, и пошла к лестнице.

— Галина Михайловна.

Та остановилась, не оборачиваясь.

— Что мне знать про ночной режим?

Пауза. Галина повернула голову, не до конца, только в профиль.

— Ночью здесь лучше не ходить по коридорам.

И ушла.

Вера стояла в дверях своей комнаты. Маленькая, кровать, стол, стул, окно. На столе лампа с зелёным абажуром, тетрадь и ручка. На кровати серое одеяло, грубое, армейское. Окно выходило на озеро. Вера задёрнула штору.

Она не стала распаковывать чемодан. Достала только тетрадь, свою, не ту, что на столе, и положила на тумбочку у кровати. Потом — фотография. Нет, не стала. Внутренний карман сумки она расстегнула и тут же застегнула обратно.

Было четыре часа дня, и темнело. За окном серое небо становилось лиловым, потом чёрным — без перехода, без сумерек, как выключатель.

Обход пациентов назначили на пять. Вера поднялась на третий этаж.

Галина ждала у лестницы с ключами в руке. Рядом стоял молодой человек, невысокий, тёмноволосый, в серой форме санитара. Он смотрел на стену.

— Тимур, — сказала Галина. — Санитар. Ночные дежурства.

— Тимур Юсупов, — сказал он и протянул руку. Рука была холодная, тонкая, с длинными пальцами. Вера пожала её и почувствовала: он не отпускал на секунду дольше, чем нужно, но и на секунду меньше. Ровно.

— Четверо пациентов, — говорила Галина, идя по коридору. — У всех хроническая инсомния, резистентная к медикаментозной терапии. Вам, как сомнологу, специфика известна. Лечение по схеме, которую вы утвердите после осмотра.

— Истории болезни?

— В кабинете. На столе.

Первая палата, номер четыре. Галина открыла дверь.

Лена сидела на кровати. Тонкая, двадцать два года, бледная до прозрачности. Под глазами тени, лиловые, как небо за окном. Она рисовала. Карандаш в правой руке двигался быстро, точно, как будто рука знала, что делать, и не нуждалась в хозяйке.

— Лена, — сказала Галина. — Это Вера Андреевна. Новый врач.

Лена подняла глаза, коротко кивнула и опустила голову обратно к рисунку. Вера подошла ближе.

На бумаге — женщина. Длинные волосы, длинное платье. Белое, Вера поняла это, хотя карандаш был простой. Лена как-то передала белизну: пустые пространства, не заштрихованные, оставленные чистыми. Женщина стояла. Лицо не было прорисовано, только овал, пустой, как месяц.

— Красиво, — сказала Вера.

— Она приходит по ночам, — сказала Лена. Не поднимая головы. Не меняя интонации. Констатируя.

— Кто приходит?

— Женщина. В белом.

Вера посмотрела на Галину. Та стояла у двери, скрестив руки, и лицо у неё не изменилось.

— Это частый мотив у пациентов при депривации сна, — сказала Вера, обращаясь одновременно к Лене и к Галине. — Мозг компенсирует.

Лена не ответила. Карандаш продолжал двигаться. Вера заметила, что листков на тумбочке было много, десятки. На всех, насколько она могла видеть, была одна и та же женщина. Та же поза. Тот же пустой овал вместо лица.

Вторая палата, номер шесть. Марк.

Он лежал. Не спал, глаза были открыты. Тридцать восемь лет, крупный, с начинающейся сединой в висках. Когда Вера вошла, он повернул голову и посмотрел на неё. Потом отвернулся к стене.

— Марк, — сказала Вера. — Меня зовут Вера Андреевна. Я ваш новый лечащий врач.

Молчание.

— Я хотела бы поговорить. Не сегодня, когда будете готовы. Хорошо?

Молчание.

Галина тихо, почти беззвучно, вздохнула. Вера отметила: не раздражённо, а скорбно.

Марк не двигался. Он смотрел на стену, и Вера увидела, что его руки, под одеялом, сжаты в кулаки. Костяшки белые.

Она вышла.

— Марк не разговаривает третий месяц, — сказала Галина в коридоре. — До этого говорил. Потом перестал. Не постепенно. Просто однажды утром проснулся и больше не сказал ни слова.

— Что-то спровоцировало?

— Не знаю. Он не говорит.

Тимур, шедший чуть позже, дышал ровно и тихо. Вера обернулась. Он смотрел на дверь палаты номер шесть. На его лице не было ничего, ни сочувствия, ни любопытства. Внимание, как у человека, который слушает не ушами.

Третья палата, номер восемь. Пётр Ильич.

Он сидел в кресле у окна. Шестьдесят семь лет, сухой, маленький, с лицом, покрытым глубокими морщинами. Но глаза, живые, яркие, не по возрасту острые. Он читал. На коленях раскрытая книга, но страница не переворачивалась уже давно.

— Пётр Ильич, — сказала Галина. — Новый врач, Вера Андреевна.

Он закрыл книгу, не закладывая страницу, и медленно, аккуратно положил её на тумбочку. И посмотрел на Веру.

Слишком пристально.

Вера знала этот взгляд. Так смотрят пациенты с манией, с паранойей, с бредом преследования, но у Петра Ильича в глазах не было страха. И не было угрозы. Было что-то другое. Узнавание? Нет, не совсем. Скорее, попытка узнать. Как будто он искал в её лице что-то конкретное и проверял, там ли оно.

— Садитесь, — сказал он. Голос тихий, хриплый, но чёткий.

— Спасибо, я постою.

— Садитесь.

Она села на стул у кровати. Пётр Ильич чуть наклонился вперёд.

— Вы похожи, — сказал он. — На ту, что приходила раньше.

Вера не сразу ответила. Досчитала про себя до трёх.

— На кого?

— На женщину. Которая приходила. По ночам.

— Когда это было, Пётр Ильич?

— Всегда.

Галина за её спиной пошевелилась. Вера не видела, но услышала: ткань формы, короткий шорох. Предупреждение.

— Я прихожу днём, — сказала Вера. — А ночью здесь дежурный санитар.