Морок В.Е – Глоток свободы (страница 2)

Тогда я не знала слова «эйфория». Я просто была счастлива. По-настоящему. Без причины. Без условий. Без «если». Без «когда». Просто здесь. Просто сейчас. Просто я.

Марк нашёл меня у колонки. Барабанщик. Худой, жилистый, с татуировками на предплечьях — змеи, черепа, что-то ещё. Я не разглядела. Пахло от него потом и травой. Он не мылся неделями говорил, что вода смывает энергию. Энергию. Боже. Я верила. Я верила всему, что он говорил. Потому что он говорил это так, как будто это было правдой. А может, и было.

Он взял меня за руку. Просто взял. Без «можно?». Без «ты не против?». Без «давай познакомимся». Просто взял — и вывел на улицу. Ночь. Фонарь. Дождь — моросил, не сильно. Асфальт блестел, как что-то драгоценное. Он прижал меня к стене. Поцеловал. Жёстко, нетерпеливо, как будто мы опаздывали куда-то. Как будто где-то там, за углом, нас ждала жизнь. И мы бежали. К ней. Вместе.

Я засмеялась. Просто засмеялась. От счастья. От глупости. От того, что мне девятнадцать и я никого не боюсь. Ни его. Ни себя. Ни будущего. Ни прошлого. Ничего. Я была неуязвима. Я была вечна. Я была живая.

Где ты, Марк? Что с тобой стало? Ты всё ещё играешь на барабанах? Или продаёшь страховки? Или умер? Я не знаю. Я не помню даже фамилии. Только руки. Только губы. Только то, как ты смотрел. Как будто я чудо. Как будто я открытие. Как будто я что-то, что стоит увидеть.

Кто-нибудь смотрел на меня так после тебя? Кто-нибудь видел во мне чудо? Или все видели только «жену», «мать», «риелтора»? Может, я сама перестала быть чудом? Может, я стала удобной? Предсказуемой? Понятной?

Может, я стала мебелью.

Лодка. Папина лодка. Белая, с синей полосой. Он купил её за год до этого хотел ходить на рыбалку. Ходил два раза. Потом она стояла в гараже, покрытая брезентом, как что-то забытое. Как мечта, которая не сбылась. Как папа. Как все мы.

Мы угнали её ночью. Я и Марк. И ещё двое — Лёха и Светка. Взяли ключи из ящика в гараже. Отвязали. Завели. Вышли в море. Никакой навигации. Никаких карт. Просто вперёд. В темноту. Бензин — полбака. Должно хватить. Должно хватить. В девятнадцать всё «должно хватить». Жизни. Времени. Любви. Бензина. Свободы. Всё «должно хватить». А если не хватит — ну и что? Кто думает о таком в девятнадцать?

Мы разделись. Все. Голышом. Стояли на палубе. Ветер. Соль. Звёзды. Светка смеялась. Лёха курил. Марк бил в барабан — притащил, идиот, с собой. Я танцевала. Без музыки. Просто под ветер. Под звёзды. Под ночь. Под собственную кровь, которая пела.

Потом кончился бензин. Мы дрейфовали. Час. Два. Три. Стало холодно. Светка плакала. Лёха ругался. Марк спал. А я смотрела на горизонт. Ждала рассвета. Я не боялась. Ни капли. Я знала: что-то будет. Что-то придёт. И это будет приключение. Не катастрофа. Потому что в девятнадцать даже катастрофа приключение. Потому что ты живая. Потому что ты здесь. Потому что с тобой — ничего не может случиться. По-настоящему. Навсегда. Смертельно.

Пришла береговая охрана. Катер. Прожектор. Громкоговоритель: «Немедленно остановитесь». Мы не могли. Бензина не было. Нас отбуксировали. Отцу позвонили. Он приехал — злой, уставший, в пижаме. Посмотрел на меня. На Марка. На Светку, которая всё ещё плакала. На Лёху, который прятал глаза.

— Вера.

— Пап.

— Ты идиотка.

— Я знаю.

Он заплатил штраф. Три тысячи. Тогда большие деньги. Он не сказал матери. Не наказал меня. Просто посмотрел. Долго. И ушёл.

Он не понял. Никто не понял. Это был не бунт. Не глупость. Это было «я живая». Я дышу. Я не боюсь. Я могу. Я могу выйти в море без карты. Я могу раздеться под звёздами. Я могу смеяться, когда все плачут. Я могу. Я живая. Я есть.

Он не понял. Я не объяснила. Как объяснить то, что не имеет слов? Как объяснить ветер? Как объяснить ночь? Как объяснить то, что чувствуешь, когда стоишь на палубе, голая, под звёздами, и понимаешь: вот оно. Вот жизнь. Вот я. Настоящая. Без масок. Без ролей. Без «надо».

Я сидела в спальне. Ночь. Фёдор спал. Ровно. Как метроном. Мои руки на коленях. Маникюр. Идеальный. Кольцо. Обручальное. Белое золото. Бриллиант. Никаких следов. Ни шрамов, ни татуировок, ни розовых волос. Всё стёрто. Всё выглажено. Всё идеально. Ни одной трещины. Ни одной зацепки. Ни одной подсказки, что когда-то я была другой.

Я взяла телефон. Открыла поиск. «Марк барабанщик». Ничего. «Марк рейв 1999». Ничего. Ты не в интернете, Марк. Ты в памяти. Под кожей. В трещинах. В тех местах, которые я давно закрасила. Заштукатурила. Замазала. Но они остались. Под слоем «идеальной». Под слоем «нормальной». Под слоем «всё хорошо».

Дура. Что ты ищешь? Его или себя? Ту себя. Девятнадцатилетнюю. С розовыми волосами. Которая не боялась. Которая смеялась. Которая знала, что «должно хватить».

Фёдор вздохнул во сне. Повернулся. Рука на мою сторону кровати. Не дотронулась. Замерла в воздухе. Как вопрос без ответа. Как жест без продолжения. Как «я хочу, но не знаю, как».

Я не подвинулась. Не взяла его руку. Просто смотрела. На эту руку. Которая когда-то держала меня. На Гавайях. В воде. Двадцать лет назад. Когда я смеялась. Громко. Как девчонка. Когда он смотрел на меня. По-настоящему. Когда он говорил: «Я буду замечать тебя. Всегда». И не шутил. И верил. И я верила. И мы оба верили. А потом — перестали. Не заметили, как перестали. Не заметили, когда именно. Просто однажды утром — проснулись и поняли: всё. Уже не то. Уже не так. Уже привычка.

Розовые волосы. Лодка. Море. Свобода. Где ты, Вера? Где ты?

Я не нашла ответа. Закрыла глаза.

Глава 3. Тирамису

Ресторан «Оливковый сад». Итальянский. Полутёмный. Свечи. Белые скатерти. Вино в бокалах — красное, густое. Третье свидание. Незнакомец №3. Профиль «Вика, 40, свободна».

Его зовут — не важно. Сорок два. Рост — средний. Волосы — есть. Костюм — хороший, но не дорогой. Часы — «Касио». Не «Ролекс». Уже минус. Не потому что я меркантильная. Потому что «Касио» на третьем свидании в «Оливковом саду» — это выбор. Осознанный. Он выбрал не производить впечатление. Он выбрал быть удобным. Предсказуемым. Безопасным. Как Фёдор. Только без бетона. Без чертежей. Без двадцати лет совместной жизни.

Мне не нужны деньги. У меня свои. Мне нужно... что? Я не знаю. Я знаю только, чего не хочу. Не хочу ещё одного «нормально». Не хочу ещё одного «как у всех». Не хочу ещё одного вечера, где я киваю, улыбаюсь, пью вино и жду, когда можно будет уйти. Не хочу быть вежливой. Не хочу быть удобной. Не хочу быть «идеальной». Хочу чувствовать. Хоть что-нибудь. Хоть раз. Хоть на полчаса.

Он рассказал про работу. Логистика. Склады. Грузовики. Таможня. Я кивала. Улыбалась. Пила вино. Он говорил, а я думала: «Ты скучный. Прости. Ты милый. Но скучный. Как Фёдор. Только без бетона». Он не виноват. Он просто живёт. Как все. Как я. Как мы. Как миллионы людей, которые каждое утро встают, идут на работу, возвращаются, ужинают, смотрят телевизор, спят. И так до пенсии. До конца. До тишины. И это нормально. Это жизнь. Это то, что должно быть. Это то, что у меня есть. И это то, от чего я задыхаюсь.

— А ты? Чем занимаешься?

— Риелтор. Недвижимость.

— О! Наверное, интересно. Всякие дома, квартиры...

— Да. Интересно.

Нет. Не интересно. Я продаю дома, в которых другие люди будут жить. Я не живу. Я продаю. Я показываю людям квартиры, где они будут счастливы. Где они будут ссориться, мириться, рожать детей, стареть, умирать. Я продаю им квадратные метры счастья. А сама возвращаюсь в свой дом. Где всё есть. И где ничего нет. Где я функция. Где я часть интерьера. Красивая. Дорогая. Бесполезная.

Он заказал тирамису. Два. Один мне.

— Ты сладкое любишь?

— Иногда.

Я не ем сладкое. Я на диете. Без глютена, без сахара, без молока. Без удовольствия. Двадцать лет без удовольствия. Двадцать лет — «полезно», «правильно», «надо». Двадцать лет — «ты же не хочешь быть толстой». «Ты же не хочешь выглядеть старше». «Ты же не хочешь, чтобы он посмотрел на другую». «Ты же не хочешь». «Ты же не хочешь». «Ты же не хочешь».

А чего хочу я? Никто не спрашивал. Я не спрашивала. Я просто делала. Как надо. Как правильно. Как все. И вот тирамису. Передо мной. В ресторане. С незнакомцем. На третьем свидании. Которое ни к чему не приведёт. Которое просто вечер. Просто полчаса. Просто ничего.

Я взяла ложку. Отломила кусочек. Положила в рот.

Боже. Это вкусно. Это невозможно вкусно. Маскарпоне. Кофе. Какао. Сладко. Горько. Мягко. Тает. Тает на языке. Тает, как что-то, что я забыла. Как что-то, что было давно. Как что-то, что я потеряла. Как что-то, что я я. Настоящая. Голодная. Живая.

Когда я последний раз ела тирамису? Год? Два? Пять? Когда я последний раз ела что-то, что не «полезно»? Что не «правильно»? Что не «надо»? Когда я последний раз получала удовольствие — просто так? Без причины? Без оправдания? Без чувства вины?

Я съела всё. До крошки. Он смотрел. Улыбался.

— Ты красивая, когда ешь.

Когда ешь. Не «когда улыбаешься». Не «когда говоришь». Когда ешь. Когда получаешь удовольствие. Когда таешь. Когда живая. Фёдор никогда не говорил, что я красивая. Ни когда. Ни за что. Ни почему. Просто «ты красивая». Как факт. Как констатация. Как «ты жена». Как «ты мать». Как «ты функция».

— Спасибо.

— Может, поедем ко мне?

Вот. Вот оно. Третий вопрос. Третий — всегда. Первый — вино. Второй — тирамису. Третий — «поедем». Я знаю эту схему. Я знаю её наизусть. Я Вика. Я 40. Я свободна. Я та, которая может сказать «да». И никто не узнает. И никто не осудит. И ничего не будет. Просто вечер. Просто тело. Просто забытье. На час. На два. На ночь. А потом — домой. К Фёдору. К бетону. К «нормально». К «всё хорошо».