Морис Ренар – Повелитель света (страница 81)

Все это длилось не больше секунды.

Внезапно некая, не поддающаяся оценке сила, неистовая и неумолимая (идущая откуда-то снизу, из-под моих подошв), вытолкнула меня в воздух. Будто сама земля выбросила меня в небо. Я был чем-то вроде выпущенного пушечного ядра…

Будучи совсем один посреди этого пространства, я стремительно поднимался вверх, практически вертикально…

Внизу луг Форестель выглядел уже жалким пятнышком в центре огромного, беспрестанно увеличивавшегося круга, а гора Коломбье словно сплющилась. По причине моего быстрого восхождения круг – то есть Земля – казался движущейся воронкой, все точки которой стремились к середине, всасываемые неким центральным водоворотом. При виде этой вызывающей головокружение, отвратительной впадины меня едва не стошнило. Головокружение меня буквально парализовало. Если вначале я отчаянно жестикулировал, как те люди в Шатели, пытаясь вырваться из рук этого невидимого врага, то теперь меня сковал страх перед этой пучиной пучины, – я с ужасом думал о том, как буду падать в эту бездну, если вдруг загадочная сила перестанет действовать.

Я заметил, что сижу на корточках. Сижу? На корточках?

Но где, на чем? На некоей бесплотной, но тем не менее твердой платформе – бесплотной и тем не менее реальной, ирреальной и, однако же, материальной, – платформе, которая не существовала, но вибрировала, да-да – вибрировала! Пошевелиться, чтобы проверить приборы, которые я захватил с собой, в том числе барометр, было просто невозможно.

Тем не менее пусть не сразу, но я собрался с мыслями. Как следует прислушался. Кругом по-прежнему что-то гудело. Различил я и шум, точнее сказать – ветер, моего восхождения: с-с-с-с-с-с-с-с-с… Но никакого дуновения не ощущал. Тогда я решил, что нахожусь в потоке восходящего воздуха, внутри некоего столба искусственного ветра, вместе с которым и взмываю к зениту с немыслимой скоростью… Но это не объясняло ни твердой платформы, ни моей точки опоры.

В тот момент я все еще был убежден, что этот подъем – всего лишь первая фаза путешествия, что вскоре я окажусь на некоем летательном аппарате, оснащенном насосом или магнитом, и что этот летательный аппарат унесет меня куда-нибудь сквозь эфир – вероятнее всего, к какой-нибудь звезде.

Мне ведь всегда казалось, что сарваны – это обитатели некоей планеты, в их неблаговидных махинациях присутствовало что-то внеземное, сверхъестественное. Поэтому я ожидал, что где-то вверху в любой миг может возникнуть этот воздушный корабль, но тот никак не показывался.

А я все поднимался. Диск Земли выглядел огромным пространством стран, уже гораздо менее богатым на цвета и краски и расплывчатым. Гора Монблан казалась ослепительным выступом, с каждой секундой выделявшимся на общем фоне все меньше и меньше.

«Как! – подумал я. – Пролетел уже более 4810 метров, а мне не холодно!»

По моим прикидкам, я находился на высоте в 6000 метров.

При температуре, понижающейся на 1 °C примерно через каждые 515 метров, я должен был уже покрыться ледышками и дрожать от холода, из моего рта должен был выходить густой пар, и у меня должна была развиться горная болезнь, против которой я взял с собой кислородную подушку… Вероятно, все это было еще впереди… Я следил за дыханием, которое должно было сделаться затрудненным, стесненным, учащенным, – за сердцебиением, которое также должно было участиться. Пытался понять, как функционируют сосуды, как пульсирует сонная артерия. Ожидал, что вот-вот у меня пойдет носом кровь. Должна была начать раскалываться голова, и я заранее настраивал себя на борьбу с отупением, сонливостью, прострацией. Мне казалось, что я уже испытываю характерную жажду, желание выпить чего-нибудь холодного… казалось, что ощущаю тошноту, сухость во рту, отрыжку, боль в коленях и голенях, как после долгой ходьбы, истощение… Но, помимо того что у меня немного кружилась голова, ничего этого не было. Ни одного из тех симптомов, которые я так тщательно изучал по книгам.

И тем не менее я продолжал подниматься и был уверен, что если бы мог вытащить термометр и взглянуть на него, то он бы показал градусов 16–18 выше нуля. Словом, чувствовал себя очень даже неплохо. И однако же, я находился как минимум на девятикилометровой высоте! Выше, чем Гауризанкар! Там, где термометр должен был показывать 35 °С ниже нуля!.. И я с удивлением вспомнил, что без помощи кислорода еще ни один человек не поднимался так высоко, не потеряв сознания. Берсон и Сюринг добрались до отметки 10 500 метров, но в кислородных респираторах. И потом, мой подъем ведь еще не закончился! Мне казалось, я грежу!

Нужно было проверить…

За счет неимоверного усилия, на сей раз – удачного (по мере удаления от Земли голова кружилась все меньше), я подтянул к себе закрепленный на спине баллон с кислородом, чтобы припасть губами к его горлышку – на всякий случай. Затем сумел вытащить термометр: +18 °С! И барометр: 760 миллиметров! Точно такое же давление, как и на поверхности Земли! А вдруг я действительно все еще на Земле?..

Я почувствовал себя идиотом. Мое умонастроение несколько отличалось от того – героического, – которое я себе представлял!

Естественно, все то, что в этой тетради занимает страницу, укладывалось в минуту, не более. Я прислушался, и мне показалось, что я различил… вполне отчетливо различил легкое, бархатистое «цок-цок», «цок-цок», и так далее, как будто кто-то прищелкивал языком. Так как я был один – и в каком одиночестве! – то решил, что это шумит у меня в голове. Уж не высота ли так действовала на мою физиологию?..

При помощи часов и допустив, что я все время поднимаюсь с одной и той же скоростью, приблизительно рассчитал высоту. Вскоре я был уже уверен, что достиг 30 000 метров, повторив рекорд шаров-зондов! Но у меня сохранялось обманчивое представление, что я остаюсь на месте, потому что постоянное удаление от теперь уже слишком далекой Земли невозможно было оценить взглядом. И напротив, подняв глаза, я увидел, как теряет свою синеву, мрачнеет небо, а затем внезапно, не прямо надо мной, но чуть правее – то есть немного южнее той точки, к которой я направлялся, – заметил темное пятно, быстро увеличивавшееся в размерах. Мне показалось, что оно падает, но это я поднимался, тогда как оно оставалось неподвижным.

Я уже собирался рассмотреть его в бинокль, как вдруг ощутил непонятное недомогание. Звучавшее в ушах гудение переросло в беспрестанную барабанную дробь. Эти звуки – «цок-цок» – резко прекратились. Я замерз; руки и мышцы шеи, избирательно и постепенно, онемели. Стало невероятно тяжело дышать, мой взор затуманился, и я едва успел отметить ужасное, до –22 °С, понижение температуры на термометре и то, что она продолжала падать… Попытался вытащить из кармана барометр, но не смог… И все же мои слабеющие глаза различили, как мне показалось, некую форму, начавшую обрисовываться со всех сторон сразу… В глазах потемнело, но не было ли это следствием подступавшего обморока?

Движимый инстинктом самосохранения, я отыскал горлышко наполненной кислородом камеры и тотчас же пришел в чувство. Слабость как рукой сняло.

Я находился в высоком и просторном ледяном цилиндре, своего рода закрытой башенке, сидел на корточках на дне некоей ледяной банки, толщина стенок которой неуклонно увеличивалась и в которой становилось все темнее и темнее.

И в этом цилиндре шел снег. Одежда покрылась инеем, в бороде выросли ледяные сталактиты, с каждым выдохом изо рта выходила изморозь; словом, выглядел я так, будто меня заточили в охлажденный стеклянный кувшин.

Поднялась температура; вернулся свет, и ледяная колба начала плавиться. Вскоре от нее осталась лишь тонкая цилиндрическая прослойка геля, но в свою очередь и эта прослойка – этот тубус – исчезла, словно кем-то стертая. Вместе с ней, тоже будто удаленные чьей-то невидимой рукой, исчезли и последние неприятные симптомы…

В полном одиночестве я продолжал подниматься посреди бескрайнего пространства. Мираж длился всего несколько секунд. Однако небо стало гораздо менее синим, чем прежде, а темное пятно, заметно увеличившееся в размерах, приобрело квадратную форму.

Но когда я захотел вновь воспользоваться биноклем, чтобы как следует рассмотреть это пятно, то вспомнил, что в первые же мгновения обморока он выпал у меня из рук…

Не успел я расстроиться по этому поводу, как, к моему глубокому удивлению…

Здесь господин Летелье прекратил чтение красной тетради: его внимание отвлекли оглушительные крики.

Автомобиль выехал на площадь Оперы. Пушечный выстрел только что дал начало гонке, прокатившись по Парижу многократным восторженным и радостным эхом.

Глава 10

Удивительная пятница 6 сентября

Впервые древнему небу Лютеции[53] предстояло послужить ареной для воздушной регаты. Оно было по-парадному синим.

Город напоминал кишащий муравейник, половина населения заполонила крыши. Еще утром здания украсились венцами из копошащихся людей. Чердачные окна сдавались как дорогие литерные ложи. Несколько балконов, перегруженных зрителями, уже обрушились. Фасады и террасы некоторых домов так плотно набивались неуемными парижанами, что строения эти казались живыми. Волна густой толпы несла свои медленные водовороты по рекам улиц, озерам площадей особенно в тех кварталах, что были разрезаны маршрутом гонки. Идеальная прямая, протянутая от площади Инвалидов до собора в Мо, пересекала улицы Людовика Великого, Шоссе-д’Антен, Итальянский бульвар и бульвар Капуцинок; там здания и вовсе наполовину исчезали под живым панцирем. Изумительный остров Сите превратился в настоящие театральные подмостки. Его наполнял бесконечный гул, словно огромный Колизей.