Морис Ренар – Повелитель света (страница 82)

Об Угрозе никто не вспоминал, все говорили только о гонке. Два соперничающих летательных аппарата становились предметами ожесточенных споров. Никто их не видел, и однако же у каждого был свой фаворит; одни предпочитали более легкий более тяжелому, другие болели либо за Государство, либо за Столицу, прочие же, коих было большинство, основывали свой выбор на симпатии, которую они питали к одному из пилотов.

Пилотами – богами этого дня – были герцог д’Аньес, жокей «Ястреба», и капитан Сантюс, погонщик «Пролетария».

Уличные торговцы продавали их биографии и портреты. Они протягивали их на кончике шеста облюбовавшим балконы зрителям и наклеивали на дверцы автомобилей, устремлявшихся в пригород, в сторону Мо.

По мере приближения долгожданного часа волнение нарастало. Уличное движение напоминало ток крови по артериям больного лихорадкой.

На перекрестке улицы Людовика Великого возбуждение достигло апогея без четверти десять. С этой минуты те, что стояли внизу, будучи не в состоянии что-либо увидеть, кричали тем, кто располагался чуть выше, позади огромных букв афиш, среди рекламных надписей и дымовых труб:

– Видите их? Уже поднялись в воздух?

С платформы Ганноверского павильона, мансард Водевиля, верхушек всех крыш им отвечали:

– Нет!

То тут, то там звучали глупые шутки. И нижние ряды продолжали смотреть на ряды верхние, которые, в свою очередь, смотрели вдаль, вправо от залитого солнцем купола Дома Инвалидов, где, в ста метрах друг от друга, определяя линию старта, которая являлась также и линией финиша, висели в воздухе две блестящие крупинки, два привязных баллонета.

Внизу, под этими небольшими шарами, были воздвигнуты утопавшие в музыке и цветах трибуны, драпированные праздничным алым бархатом с золотистой бахромой. Оркестр, судя по всему, играл «Марсельезу»…

Но без десяти минут десять аудитория крыш всколыхнулась, словно растревоженное легким ветерком поле. Толпа облегченно выдохнула, и по рядам присутствующих прокатилась такая сотни и сотни тысяч раз повторенная фраза:

– «Пролетарий»! Он уже в воздухе!

Они не сводили с него глаз. То была длинная, тонкая желто-красная сигара. Полуматовая в утренних отблесках, она поднималась все выше и выше. В бинокли можно было различить винт, который крутился так стремительно, что выбивал искры…

– А вот и д’Аньес! Вот и «Ястреб»!

– Как? Такой маленький? Неужто эта малютка, что парит, пытаясь уйти то влево, то вправо?

– Она самая… выписывает спирали вокруг дирижабля!..

– Ах!.. Они уже вровень!..

– Вровень с баллонетами!..

– Над баллонетами!..

Сотни тысяч глаз напряженно следили за перестроениями аэроплана и воздушного корабля. Величественный «Пролетарий» отклонился чуть в сторону и взял курс на Мо. Видимый теперь не в профиль, но анфас, он походил на некий сферический аэростат небольших размеров. Рядом простер свои негнущиеся крылья «Ястреб». Так они – это все понимали – и должны были пройти линию старта.

И тогда громыхнула установленная перед Домом Инвалидов кулеврина: то был сигнал монгольфьерам, теперь уже дважды исторический. И ответом этому патетическому, праздничному, торжественному пушечному залпу стал оглушительный крик толпы, прокатившийся по Парижу эхом энтузиазма и славы.

Сантюс и д’Аньес стартовали.

Безграничная радость, заполнившая террасы, плавно перетекла с них прямо на перекресток. Закрылись солнечные зонтики, и на фоне голубого неба обрисовались силуэты выжидающих кинематографических аппаратов. Бинокли придавали людям сходство с лангустами с их черными выпуклыми глазами.

В бинокли можно было разглядеть идущих бок о бок, все увеличивающихся в размерах «Пролетария» и «Ястреба», желтого «Пролетария» и… ах! Синего! Синего «Ястреба»!.. Новость облетела толпу за считаные секунды. Синий! Моноплан был синий! Этого никто не ожидал, но все были довольны – то был цвет эпохи и Угрозы, казалось, само небо материализовалось в этом элегантном воздушном корабле. Синяя птица! Крохотная, словно из «Тысячи и одной ночи», того самого оттенка, что так любят феи из волшебных сказок!

«Скорее лети ко мне!» – восклицала толпа с бесчисленными смешками…

Заработали кинематографические аппараты, прилипли к глазам бинокли…

Они летели футах в ста от земли, не выше. В спокойном небе они приближались, словно смерч. Аэроплан, снабженный электрическим датчиком, двигался ровно. Было видно, как, подобные двум солнцам в облачной дымке, крутятся его винты… до зрителей донеслись пронзительные звуки, которые действовали на нервы сильнее скрипичных квинт.

Можно было различить стабилизирующие антенны «Ястреба», столь тонкие, что они напоминали кошачьи или скорее тигриные усы…

Пролет воздушных кораблей сопровождался бурными овациями. Когда они поравнялись с перекрестком, раздался взрыв здравиц столь безудержных, что это было сопоставимо с оглушительным фейерверком. То был ритм восторженных возгласов, в котором каждый неистовствовал, выкрикивая имя своего любимца:

– Браво, Сантюс! Браво! Ну же, д’Аньес! Смелее!

Потому что теперь «Пролетарий», шедший чуть правее и выше «Ястреба», немного вырвался вперед.

Сердца трепетали. Толпа неистово размахивала носовыми платками и шапками. Капитан Сантюс приподнял кепи, а его помощники по-военному отдали честь; герцог д’Аньес вскинул руку в приветственном жесте.

Могло показаться, что вы видели, как пролетел медный снаряд, преследуемый стальным орлом. Поднятый ими ураган растормошил закрепленные на столбах флаги. Опьяняющим ветром гордости обдало бледные лица, и на крыше Водевиля одна известная актриса, обращаясь ко всей вселенной, изрекла своим красивым голосом:

– До чего же это приятно – быть французом!

Но внезапно этот грандиозный хор ужаснулся, и по людскому океану прокатилась волна беспокойства.

В тот момент, когда соперники пролетали мимо Ганноверского павильона, «Пролетарий» едва заметно «клюнул» крестовидным хвостом, затем еще раз, и в нелопающейся обшивке образовалась вмятина, словно кто-то втянул ее внутрь… Замедлив ход, дирижабль начал отчаянно заваливаться назад… Но оболочка выправилась так же неожиданно, как и деформировалась; дирижабль выровнялся, снова рванул вперед… и…

И теперь уже «Ястреб», в свою очередь, без какой-либо видимой причины, ужасным образом накренился, подняв левое крыло… Было заметно, что герцогу д’Аньесу, пытающемуся маневрировать на полном ходу, никак не удается выровнять моноплан. Он так накренился, что, казалось, вот-вот упадет в до отказа забитую людьми бездну… Бездна издала хрип агонизирующей армии… а затем победоносный рык! «Ястреб» бросало из стороны в сторону, синие крылья его кренились то так, то этак, но второй вираж вернул ему прежнюю устойчивость, и он снова ринулся в бой, в погоню за «Пролетарием».

Приветственные возгласы, сопровождавшие их пролет, стали мало-помалу стихать. Все повернулись, чтобы посмотреть, как они исчезают вдали. Женщины тем временем подносили к ноздрям флакончики с солью. То тут, то там слышалось: «Боже, как же я струсила, дорогая!» Гудели, сигналили, посвистывали автомобили, которым не терпелось поскорее выбраться за пределы Пантена[54].

Но что произошло? Быть может, воздушные струи за винтами смешались одна с другой? Или всему виной был некий воздушный поток?..

Комментарии, как и водится, набирали ход, когда вдруг раздался неясный шум: жуткие стоны, удары, страшная суматоха…

Все взгляды обратились к террасе Ганноверского павильона. Там образовалась такая давка, что людей бросало друг на друга. В испуге они поднимали глаза; самопроизвольно оборвались телеграфные провода, и их падение вызвало панику. На каменной балюстраде началась сутолока, и теперь на украшавших ее скульптурных группах гроздями висели бросившиеся искать укрытие зрители.

Внезапно левая скульптура обрушилась вместе с облепившими ее вопящими людьми. Блок упал на тех зевак, что находились на тротуаре, пролилась кровь. На статуи забралось столько народа, что, казалось, и другие того и гляди обрушатся…

Но нет. Обрушились не они, но бутовые камни, куски гипса, которые, начав откалываться в одном и том же месте стены, изрешетили еле дышащих раненых новыми осколками. От пробоины в галерее этот адский источник разрушений спускался вдоль старой серой стены; медленная молния прорезала каменную кладку белой, глубокой бороздой…

А столпившаяся под стеной безликая людская масса в ужасе наблюдала за тем, как удлиняется эта ужасающая трещина… Она продолжала спускаться, обдирая ротонду, покрывая морщинами фасад, раскалывая окна, раздробляя метизы, засыпая камнями убитых и раненых… Когда она поравнялась с верхушкой росшего по соседству каштана, дерево содрогнулось, треснуло… эта, без огня и без грома, ленивая молния смяла листву, срезала ветви сверху донизу… А потом случилось нечто неописуемое.

Внезапно, прямо посреди перекрестка, раздался ужасный грохот, словно столкнулись поезда, и разразилась катастрофа, каких еще не знала история; все смешалось: разбивающиеся автомобили, падающие лошади, мертвенно-бледные кучеры, обезумевшие водители и окровавленные пешеходы, которые бесновались и разбегались во все стороны, вопя:

– Синяя угроза!

С крыш прилегающих зданий, однако, картина этой катастрофы виделась более отчетливо: все выглядело так, будто от улицы Шоссе-д’Антен до Ганноверского павильона растянулась полоса застывших, сплющенных предметов, откуда доносились приглушенные стенания, исходящие словно из-под земли, а по краям этой жуткой полосы, прочертившей перекресток по всей его ширине, были разбросаны части транспортных средств и тела пострадавших – с лицами растерянными и перекошенными судорогами.