Морис Ренар – Повелитель света (страница 83)

Сгрудившиеся на ступенях лестниц зрители разом вздрогнули. Некоторые принялись отчаянно жестикулировать, большинство же просто оцепенело от страха и изумления. Никто не высказывал своих опасений вслух, и все же по толпе пронесся гул, чем-то напомнивший самум среди баобабов. То тут, то там слышался женский плач и всхлипывания.

О чем люди думали? В первые мгновения – ни о чем конкретном, но спустя несколько секунд паники свидетели произошедшего начали сыпать догадками одна нелепей другой.

Помимо всего прочего, в случившемся винили «затвердение воздуха», некое «магнитное препятствие», толстую хрустальную стену (чистейшего хрусталя), медленно опустившуюся поперек бульвара, а то и вовсе обычный театральный занавес, в который врезались все те бедняги, коим не посчастливилось в данную минуту оказаться на перекрестке.

Несмотря на весь этот разгром, приписанный Синей угрозе, нашлись и такие, которые устремились на помощь раненым… Но они натыкались на невидимую преграду, о которую ударялись со всей силы, – нечто отсутствующее, но непреодолимое. Казалось, они разбивали головы о воздух.

Полиции с превеликим трудом удалось протиснуться к месту происшествия. Один из офицеров приказал растащить в стороны разбитые автомобили и установил кордон из ажанов вокруг опасного участка. Разграниченное таким образом в длину пространство начиналось у Ганноверского павильона и заканчивалось уже на улице Шоссе-д’Антен, углубляясь в нее метров на десять. Вид людей в форме вселил уверенность и развязал языки.

Поднялся такой шум, какой не стои́т, наверное, и на собраниях революционеров. О гонке уже никто и не вспоминал; все говорили лишь о Синей угрозе.

Кареты «скорой помощи» и санитары с носилками, продравшиеся сквозь ряды этих крикливых спорщиков, добраться до пострадавших тоже не сумели – мешала непроницаемая завеса.

Прибывший на место трагедии префект полиции мало-помалу уже начинал терять уверенность, когда вдруг некий мсье, пробившись сквозь толпу зевак, попросил ажана проводить его к начальству.

Этот мсье был высок и статен. Рукав его украшала белая повязка официального комиссара, а к груди была прижата красная тетрадь. За ним следовал другой господин, облаченный в дорожный костюм. Кто-то узнал «комиссара». Имя его передавалось из уст в уста, в то время как префект полиции, сняв головной убор, готовился исполнить любые распоряжения господина Летелье.

Астроном тотчас же установил своеобразную диктатуру.

В надежде на его компетентность боязливая и бессильная толпа с радостью возвела его в ранг своего защитника.

Он степенно полистал красную тетрадь, а потом сунул в карман. Затем, сопровождаемый целой свитой официальных лиц, обошел неприступную зону кругом, постукивая по невидимой стене рукой…

Каждый его удар отдавался приглушенным звуком.

Один из ажанов последовал его примеру. Несколько приободренные, его товарищи также начали похлопывать по непроницаемой атмосфере, и вскоре уже весь кордон барабанил по стене, готовый в любой момент перейти к настоящей атаке. Этот поединок с невидимым соперником производил, однако, шум не меньший, чем промывная машина, и господин Летелье поспешил положить ему конец. Но и столь короткой всеобщей демонстрации оказалось достаточно для визуального выявления некоего невидимого, высотой в человеческий рост, большого тела. Зрители на верхних этажах уловили это с первого же взгляда, и, так как непостижимая трещина в стене павильона еще не стерлась из памяти, случившемуся быстро нашлось новое объяснение: «Что-то большое и продолговатое упало с неба, едва не сразив „Пролетарий“ и синюю птицу…»

Господин Летелье тем временем продолжал обход, ощупывая преграду, и в двух концах этой штуковины ему пришлось воспользоваться лестницей: края ее оказались приподнятыми, причем один из них, как и трещина в ротонде Ганноверского павильона, заканчивался в двух метрах от тротуара.

Другой край на улице Шоссе-д’Антен стал предметом еще более пристального внимания астронома. Здесь ему тоже понадобилась лестница; передаваемая из рук в руки над головами, она добралась до него за несколько секунд.

Господин Летелье отдал распоряжения курьерам-велосипедистам, те удалились, и осмотр невидимой штуковины продолжился.

Все жесты и действия ощупывавшего указывали на то, что она имеет два заостренных конца, как, например, торпеда… Стоит ли говорить, какие страхи могло вызвать подобное слово! Так и случилось. «Метеор», «падающая звезда» – такие предположения уже высказывались, и то были сущие пустяки. Но «торпеда»! Кем-то специально изготовленный снаряд!

Взрывчатый механизм! Бомба, наконец, да какая огромная!..

Уж не были ли сарваны анархистами; нигилистами, решившими сровнять Париж с землей?..

Отряды столичной полиции и батальон республиканской гвардии, вызванные господином Летелье, прибыли в указанное место, чтобы сдержать беспорядочное бегство, столь же опасное, как и мятеж. Военные организовали движение людских потоков и без излишней грубости очистили перекресток. К тому моменту, когда из-за угла улицы Мишодьер с мрачным протяжным воем сирен появились три ярко-красных автомобиля, битком набитые пожарными в сверкающих касках, он уже опустел.

Чуть позже подъехали новые пожарные машины. Эти доставили тросы и домкраты.

Господин Летелье попросил пожарных встать в круг и голосом, которого его родные бы не узнали, произнес такую короткую речь:

– Господа, мсье префект полиции вызвал вас сюда для успешного решения отнюдь не банальной задачи. Только что на Париж упал некий, внушительных размеров предмет. Вам предстоит убрать его с дороги… Видеть этот предмет вы не можете. Он здесь, в оцеплении полицейских. Он здесь, на этих телах распростертых на земле бедняг – им-то их и придавило… Повторюсь: он невидим, но не пугайтесь – для сарванов это вполне естественно. Просто скажите себе, что этот предмет обладает абсолютной прозрачностью; это поможет вам понять… Что он собой представляет? Этого мы не знаем. Но должны узнать – просто обязаны. Вот почему с согласия властей я решил перевезти эту штуковину в Гран-Пале, где мы сможем всесторонне ее обследовать… Она очень большая, но у меня есть все основания полагать, что она окажется довольно легкой. Это что-то вроде челнока ткацкого станка, который может достигать размеров воздушного шара… только без корзины. Это веретено, лишь середина которого – квадратная, тогда как концы представляют собой два заостренных конуса, совсем как у дорогой гаванской сигары… Сосредоточим наши усилия на той его части, что находится на улице Шоссе-д’Антен. Она… оснащена… одной системой… к которой следует отнестись бережно… Думаю, я могу вас заверить, что эта штука не представляет ни малейшей опасности. Хотя на ощупь кажется, что в основе ее лежит некая очень твердая субстанция, прошу вас действовать крайне осторожно, так, словно вы имеете дело с чем-то таким же хрупким, как стекло, и словно при малейшей трещине из этой штуковины может вырваться нечто смертоносное… Подойдем ближе. Она упала, перегородив весь перекресток… Так, я сейчас с другой ее стороны и вынужден кричать, чтобы вы меня услышали… она останавливает звуковые волны, но не визирные лучи… Ну, за работу!

Офицеры расставили сто человек справа и слева от невидимого предмета. Снизу, между грудами обломков, были протянуты пятьдесят тросов. Каждый из пожарных намотал конец одного из тросов себе на руку.

Командир роты скомандовал:

– Раз-два… взяли!..

Тросы натянулись, приподняв загадочный груз.

На улице Риволи какой-то поваренок метнул над тросами мячик, «чтобы убедиться, что все это не надувательство».

Мячик отскочил и попал в каску одного из пожарных. Парнишку задержали – в назидание хулиганам.

Кортеж продвигался все дальше и дальше. Площадь Согласия заполонили парижане, провинциалы и иностранцы шести поколений, и в волнении своем эта толпа напоминала песчаные волны, что возникают в дюнах позади строя ударивших прикладами в землю солдат. Казалось, здесь собрались представители всего рода человеческого.

Господин Летелье вместе с префектом полиции шагал в авангарде, на ходу сверяясь с красной тетрадью. У обелиска он послал конных гвардейцев в располагавшееся неподалеку военно-морское министерство, Парижский опытовый бассейн (в Гренеле) и Высшую школу аэронавтики, поручив доставить в Гран-Пале как можно больше расквартированных в Париже морских офицеров.

На державших тросы пожарных градом сыпались вопросы, но, тщательно проинструктированные, они хранили молчание. В их представлении они транспортировали некий огромный прибор, относительно легкий, но обладающий большой резистентностью и инерцией, что сами они относили на счет кубатуры.

Между «конями Марли»[55] колонна несколько замедлила ход. Нервные лица, прикрытые металлическими или кожаными козырьками, обернулись. Откуда-то издалека накатывал нарастающий рокот…

Но то было отнюдь не пришествие новой беды. Гонка!

Возвращалась гонка, о которой все как-то забыли…

Две точки начинали проявляться на фоне неба, два дракона, два химерических порождения человека и науки, – соперничая за расположение публики, борясь с порывами ветра, они финишировали в потоке «ура!», который был прекраснее любой симфонии…