Морис Ренар – Повелитель света (страница 85)

Пятью метрами ниже уже успокаивалась круглая лужица.

В довершение всех бед отстегнулся и фотографический аппарат: я видел, как он, недосягаемый, плавает внизу, рядом с биноклем и очками. То была для меня полная катастрофа.

Но… [Здесь несколько слов вычеркнуты.]

Внезапно небо стало черным как сажа, однако кругом по-прежнему было светло. Из моей новой кабины, в которую меня переместили, предварительно, как я понял, присоединив ее сверху к первой, я открыл для себя следующее.

Вдали во все стороны расстилалось горизонтальное пространство, совершенно пустынное и спокойное. Оно описывало вокруг меня, на горизонте, огромную окружность открытой воды, и небосвод над ним представлял собой черный купол, на котором звезды сверкали ярче яркого – все до единой, причем все они были неподвижными. И в этом ультраночном небе, какое было бы видно с Луны или с какой-нибудь не имеющей атмосферы звезды, опускался большой, четкий, без лучей, диск Солнца. Снежная поверхность этого моря серебристой гладью уходила вдаль, к самому горизонту. Но чем ближе она была ко мне, тем меньше сверкала, становясь более прозрачной, идеальной, призрачной, и в итоге исчезала. Подо мной была лишь пропасть в 50 000 метров, причем ничто не становилось между ней и моими глазами, и пропасть эта была залита светом.

Я находился на поверхности некоего океана света, или скорее атмосферы, и мог видеть дно этого океана – Землю с водорослями ее лесов и отмелями ее гор. Я очутился в смертельной среде, на поверхности атмосферного моря; и это море было не чем иным, как первым слоем, знаменитым первым слоем, который заканчивался не постепенно, как то полагала наука, но внезапно, резко, словно настоящее море. Как бы это ни противоречило способностям газов расширяться, эти две атмосферы наслаивались одна на другую, как две различной плотности жидкости; и теперь меня окружал устрашающий вакуум.

В моей новой камере сохранялись те же температура и давление, что и в прежней, – даже тот же шум клапана. Я отважился ощупать невидимую клетку и обнаружил, что она кубическая и не очень большая – я спокойно доставал до потолка.

Как раз этим-то я и был занят, когда что-то проскрежетало по стенкам и крыше клетки. Раздался лязг железа, позвякивание крючков. Все это не должно было производить ни малейшего шума снаружи, в вакууме, но я в своем воздушном кубе, проводящем звуки столь же хорошо, как и свет, слышал все, что прикасалось к переборкам.

Внезапно что-то нас подхватило, меня и мою клетку и благодаря трем моим выроненным предметам, которые будто бы описали дугу и нырнули куда-то вниз, я догадался, что сам только что прочертил какую-то сложную восходящую кривую вроде той, которую выписывают контейнеры, когда при погрузке их цепляет крюк подъемного крана. Лужица внизу исчезла; вероятно, в результате убытия моей кабины она вошла в соприкосновение с вакуумом, а как известно, в вакууме не бывает жидкости.

Не в силах пошевелиться, поднятый еще выше, чем раньше, я тупо смотрел на потерянные бинокль и фотоаппарат…

Снова закружилась голова… А затем скрежет возобновился, и кабина пришла в движение. От толчков она задребезжала, я услышал грохот колес, отраженный от некоей невидимой субстанции, и бинокль с фотоаппаратом начали от меня отдаляться. Я резко повернулся в направлении движения, опасаясь, как бы в результате какой-нибудь аварии мне не пришлось на собственной шкуре испытать воздействие вакуума на человеческий организм, и желая знать, куда я направляюсь.

Пятно приближалось.

Я решил, что оно находится в четырех или пяти километрах к югу (справлялся я скорее по звездам, нежели по компасу, который немного барахлил). Насколько мне позволяли различать очки, это было что-то вроде дома, обнесенного частоколом.

Единственной характеристикой данного дома, в которой я мог быть уверен – разобрать это не составило труда, – являлось то, что он не стоял на каком-то призрачном понтоне или помосте, но, казалось, свободно парил в безвоздушном пространстве, довольно высоко – в дюжину раз выше собственной высоты – над атмосферным морем.

(Похоже, я выражаюсь несколько нескладно, но знали бы вы, в каком положении я находился!)

Мой невидимый аппарат тоже уже перемещался по воздушному морю совсем по-другому, не так, как прежде. Он следовал некоей волнообразной линии на самых различных высотах, вычерчивая извилины снизу вверх, слева направо, поднимаясь и опускаясь по склонам, делая крутые повороты, замедляясь при подъемах, ускоряясь при спусках, но неизменно приближаясь к обнесенному частоколом дому. Он будто ехал по некоей невидимой дороге, по невидимому грунту, уложенному прямо на поверхность воздуха или же плавающего острова. Складывалось впечатление, что некий таль после долгой воздушной переправы поместил меня на перрон этой небесной гавани, где меня подобрала уже какая-то тележка, которая и везла теперь по ухабистой дороге через невидимый пейзаж в направлении этой обнесенной забором постройки – видимой, но возведенной на неразличимом холме…

Наконец-то я узнаю моих похитителей и увижу ту, ради которой сюда явился!..

Вновь, еще сильнее, чем прежде, закружилась голова – вероятно, из-за того, что мой вагон трясло так, словно он мчался по «русским горкам»[58]. Я вынужден был постелить на пол шубу, чтобы хоть как-то материализовать его, этот пол, для моих глаз и больше не видеть Землю на дне бездны.

Вот так положеньице!

Я как мог старался убедить себя в том, что этот странный пол, прочный и невидимый, поддерживаемый на всей его поверхности атмосферой, искусственного происхождения – творение неких инженеров. Я хотел в это верить, чтобы заглушить тот страх, который вызывала у меня мысль об этой природной и неизвестной штуковине… этом неожиданном чердаке Земли… Я так распалился, что одна и та же мысль, наивная и нездоровая, кружила у меня в голове, словно обезумевшая бабочка в банке: какие-то ученые мужи забавы ради сделались сарванами. Но все мои старания были тщетными: я чувствовал, что нахожусь в некоем подлинном, природном мире. Уж лучше (и гораздо приятнее!) было предположить, что его населяли те же самые люди, которые его и открыли… возможно, научившиеся становиться невидимыми… возможно, столь же видимые, как и я сам… люди, которых я наконец-то увижу в их укрывшемся за частоколом замке.

Частокол. Мне по-прежнему казалось, что то был частокол. Он приближался, этот замок; я взбирался к нему по склону. Взбирался по невидимой горе, посреди безвоздушного пространства. Теперь я поднимался к этому строению уже где-то над воздухом. Мне хотелось с кем-нибудь поделиться той радостью, которая охватила меня при мысли об особе, к которой я направлялся… и которая, вероятно, содержалась именно в этом укрепленном замке… [Снова вычеркнутые слова.]

Ах! Этот замок! В нем меня ожидало самое глубокое из огорчений…

Читая эти последние слова, господин Летелье разволновался столь сильно, что красная тетрадь задрожала в его руках, словно живое существо, охваченное агонией.

Казалось, астроному вот-вот откажет голос, и герцог д’Аньес, который слушал его, нахмурив брови, забрал у господина Летелье дневник и продолжил чтение сам…

Глава 12

Продолжение дневника

Хорошо видимая глыба, к которой меня везли по извилистому склону, от крутизны которого наклонялся пол и скрипели от более энергичных усилий колеса, так вот, эта глыба, пятно, тюрьма оказалась отнюдь не окруженным частоколом домом, отнюдь не солидным и видимым строением, какие бывают на Земле. Вскоре мои столь дефектные глаза увидели, что эта глыба состоит из множества отдельных небольших объемов, которые при резком освещении ночного неба показались мне белыми и черными. Эти небольшие объемы располагались горизонтальными полосами, словно вещи, разложенные на невидимой этажерке, словно вещи и существа, помещенные на этажи некоего невидимого дома…

И так, само собой разумеется, оно и было. Какой же я глупец, если не понял этого с самого начала! То было невидимое хранилище всего того, что сарваны подняли с Земли!

Мой незаметный фургон покатил вдоль первого этажа специально подготовленного для нас строения. Этот первый этаж занимал настоящий лес, очень низкий, посаженный в землю, несомненно тоже доставленную снизу. Земля эта была коричневатой и распределялась по четырехугольным, различных размеров грядкам, между которыми тянулись пустые полосы, иными словами – «невидимые перегородки».

Этакий рассадник на галете гумуса, напоминавший большую шахматную доску, – вот что это было. И под ним, вплоть до атмосферного моря, которое служило ему основанием, тянулся вниз слой невидимой почвы. А над этим куцым леском, в котором я узнал различные виды бюжейских деревьев, я заметил ряды непонятно с чего свисавших сухих веток и камней. Мне не составило труда понять, что они размещены на втором этаже, в комнатах, соответствующих прямоугольникам земли, но занимающих гораздо меньшую площадь.

Над этими минералами, на прозрачном паркете третьего этажа, я рассмотрел все виды животных, распределенных по пространству, равному тому, какое занимали камни.

Продолжая продвигаться вдоль этого фантастичного фасада, я мельком заметил рыбок, плещущихся внутри параллелепипедов воды, тогда как стенки резервуаров опять же оставались невидимыми.