Морис Ренар – Повелитель света (страница 145)
Все это подметил отнюдь не Шарль. Во избежание досадных последствий раздвоения внимания он определил себе, Бертрану и Коломбе отдельную задачу – отслеживать исключительно дело Сезара, тогда как ведение дела Фиески было доверено достойнейшему историку, мсье Кола-Дюнорману, который, как всем известно, также занимался изучением эпохи Реставрации и правления Луи-Филиппа. Кола-Дюнорман (либо один из его сотрудников) покидал студию уже далеко за полночь, чтобы снова вернуться в нее с рассветом, и каждый раз, когда происходил какой-либо примечательный факт, имевший отношение к Фиески, он не забывал сообщать об этом Шарлю, который тотчас же прибегал в студию, если в ней в тот момент отсутствовал, или же переключал свое внимание с одной камеры на другую, если находился рядом.
Словом, в студии на улице Турнон, да и во всей квартире мадам Кристиани, царило невообразимое возбуждение, немного спадавшее лишь с наступлением ночи, когда «ретротрансляция» становилась менее событийной.
Люк де Сертей, участвуя в просмотрах, проявлял сдержанность, которая, по правде сказать, была вполне естественной, но за которую, однако же – зная характер этого человека, – Шарль был ему глубоко признателен.
Строжайший запрет останавливал у двери квартиры всех тех любопытствующих граждан, которым удавалось преодолеть первый барьер в лице консьержа. Некоторых, впрочем, не впустить не представлялось возможным; то были персоны слишком значительные, чтобы можно было отказать им как в доступе к люминиту, так и в просмотре пролога покушения Фиески и убийства Сезара.
В последние дни, когда вокруг пластины уже разместили четыре разнонаправленные камеры, в студии постоянно находилось с дюжину в высшей степени докучливых посетителей, которые, расположившись более или менее в стороне, таращили – во имя науки, искусства, журналистики или же так называемого
Этих посетителей время от времени приходилось просить удалиться, так как они ничуть не уставали визуально наслаждаться столь новым представлением. На смену им приходили другие. Но по мере того, как приближалось 15 ноября, наплыв гостей увеличивался, а их настойчивость возрастала в той же прогрессии. Ввиду возникшей необходимости в страже порядка у двери дома появился непреклонный ажан, тогда как в самой квартире несколько человек специально следили за тем, чтобы никакой репортер, не приглашенный на основной сеанс, не спрятался где-либо в ожидании означенного времени.
Всем, что касалось прочих мер предосторожности, занималась лично мадам Кристиани. Паркет от прихожей и до студии был устлан холщовыми дорожками, а анфилада комнат, которые следовало пересечь на этом пути, внезапно лишилась всех безделушек, способных – благодаря своим малым размерам, легкости и очарованию – ввести в искушение любителей красивых вещиц. Человек плохо информированный, вероятно, задался бы вопросом: что за свадьба или же похороны здесь готовятся?
В сущности, именно такой вопрос задавали себе Шарль, Бертран и Коломба. Что готовится? Их свадьбы или же погребение их надежд? Они все еще ничего не знали. Ничего – и это накануне того дня, который должен был все прояснить.
Но им по крайней мере, чтобы развеять беспокойство, всегда было чем заняться. Они постоянно видели перед собой инструмент разоблачения, находились в атмосфере царившего вокруг возбуждения, были заняты тысячами хлопот. И Шарль думал о Рите, не имевшей даже такого развлечения или какой-либо иной возможности развеяться, ужасно одинокой и потому то и дело заходившей к Женевьеве Летурнёр, чтобы осведомиться о ходе контрдознания. Шарль взял за правило изредка позванивать Женевьеве, а та записывала, чтобы затем передать Рите, сообщения историка. Он знал, что мадемуазель Ортофьери проведет у подруги весь день 15 ноября, и заранее трепетал при мысли о звонке, который ему предстояло сделать мадам Летурнёр в начале двенадцатого утра.
Действительно, Сезар был убит ровно в полдень, 28 июля 1835 года, так как покушение Фиески произошло именно в это время. Но наблюдатели уже отметили небольшой сдвиг между временем настоящим и тем, каким его отображала тогда пластина люминита. В данный момент, учитывая изменения, внесенные с 1835 года в официальную французскую систему исчисления времени, пластина опережала солнце 1929 года примерно на один час. Как и во все прочие дни, часы Сезара показывали полдень, когда колокола церкви Сен-Сюльпис и стенные часы в квартире на улице Турнон пробили одиннадцать.
Вечером 14 ноября Шарль, почти уверенный, что ничего не забыл, сожалел лишь о том, что кузина Друэ не сможет занять в час этой двойной трагедии мягкого кресла, поставленного для нее прямо напротив пластины люминита. Благодаря разным аргументам и настойчивости он убедил-таки мать нанести визит старушке, посчитав, что, несмотря на более или менее беспричинное предубеждение, место правнучки Сезара, единственной и последней представительницы младшей ветви рода, в данных обстоятельствах – среди прочих членов семьи. К тому же, пусть он никогда и не верил в то, что кузина Друэ «так скверно обошлась с Мелани», он сказал себе, что наследница его прапрапрадеда, быть может, обладает некими ценными документами и, следовательно, отнестись к ней с почтением – значит совместить справедливость с пользой и совершить поступок столь же разумный, сколь и добродетельный. По прошествии какого-то времени мадам Кристиани ему уступила, побежденная в конечном счете духом рода и семьи, стоявшим для нее едва ли не на самой верхней ступени иерархии благородных чувств, и сказав себе ко всему прочему, что раз уж вскоре перед ней встанет необходимость приглашать кузину на свадьбу Коломбы, лучше увидеться со старушкой сейчас же. Вот почему, сопровождаемая дочерью, мадам Кристиани отправилась на улицу Риволи, где им был оказан самый любезный прием. К несчастью, малоподвижная в силу преклонного возраста кузина выразила свои сожаления относительно невозможности прибыть 15 ноября на улицу Турнон с вежливостью, присущей всем, кому довелось жить «при старом режиме». Она лишь надеялась, что ее недуг не помешает ей посетить – пусть всего лишь церковный обряд – свадьбу этого дорогого дитяти.
Пока же в ожидании этой свадьбы, которая все еще находилась под вопросом, Шарль вынужден был обойтись без кузины Друэ. Впрочем, мыслями он был далеко от нее, когда встал в три утра в день, который являлся для них всех судьбоносным.
До сих пор вахту нес Бертран Валуа.
– Ничего нового, – сказал он, увидев входящего в студию Шарля.
За окном стояла кромешная тьма. По стеклу надоедливо шуршал моросящий дождик. Но на пластине сквозь закрытые решетчатые ставни кабинета Сезара пробились первые лучи зари, в свете которых можно было различить восьмиугольный циферблат стенных часов. Они показывали начало пятого.
– Итак, – пробормотал Бертран, – в последнюю для Сезара ночь в этой комнате, где он будет убит, не происходит ничего необычного. Такие вот дела…
В этот момент прибыли Кола-Дюнорман и его секретарь, а также кинооператоры. Главные работники дня оказались пунктуальными. Почти тотчас же к ним присоединились остальные наблюдатели, в том числе и Люк де Сертей. Заботами мадам Кристиани все слуги также были уже на ногах. Мало-помалу студия заполнялась приглашенными (в количестве тридцати восьми человек – число строго ограниченное!), которых Шарль попросил явиться к этому утреннему часу. Он извинился перед ними за то, что не может уделить каждому должное внимание. Легкие стулья были расставлены полукругом. Ученые и техники присаживались на них, инстинктивно понижая голос, толпясь вокруг известного химика, произведшего анализ образчика люминита, «чем-то напоминавшего, – по его словам, – алюмосиликат калия». По совету хозяина дома гости захватили с собой бинокли. Все они уже приходили в студию прежде, чтобы ознакомиться со свойствами люминита, что избавило Шарля от необходимости давать дополнительные разъяснения. Они знали даже, что означают эти едва заметные цифры в углу пластины, оставшиеся вечным напоминанием о той хитрости, с помощью которой Сезар «превратил» эту пластину в грифельную доску.
У нескольких человек помимо бинокля имелся при себе и фотоаппарат.
Стоит ли говорить, что все эти важные наблюдатели интересовались в первую очередь покушением Фиески и для них трагедия загадочного убийства Сезара отодвигалась на второй план?
Кто-то попросил выключить в студии свет, чтобы лучше было видно, как в кабинете корсара занимается заря 28 июля 1835 года. Некто другой заметил, что было бы неплохо, если бы Кола-Дюнорман или же Шарль Кристиани кратко прокомментировали начало этого дня, которому предстояло остаться в Истории.
Шарль уклонился от данной миссии, желая ограничиться ролью наблюдателя. Но Кола-Дюнорман охотно согласился выступить в качестве гида и начал с того, что выразил сожаление по поводу закрытых в кабинете Сезара ставней.