Морис Ренар – Повелитель света (страница 146)
– Будь они открыты, – сказал он, – мы бы, вне всякого сомнения, уже увидели Фиески. В то утро он проснулся с рассветом после очень скверной ночи и в пять часов – растерянный, колеблющийся – вышел, чтобы направиться к одному из своих соотечественников, некому Сорба́…
Он вдруг умолк, и по рядам присутствующих прокатился глухой ропот: через дверь гостиной в кабинет вошел Сезар.
Он пересек комнату, приблизился к окну, открыл его и раздвинул решетчатые ставни.
Старик был в домашнем халате и комнатных туфлях; облокотившись на перила, он стал смотреть на бульвар.
Начиналось чудесное утро. В окнах домов, расположенных напротив, множество трехцветных флагов уже заливал яркий солнечный свет. Бросалось в глаза, что их синяя и красная полосы были более светлыми, чем в наше время.
Прекрасная густая листва посаженных в четыре ряда вязов то тут, то там вздрагивала от пробуждения воробушков. Сквозь ветви и стволы деревьев проглядывали небольшие магазины и кафе, расцвеченные национальных цветов материями. Яркие флажки свешивались с уличных фонарей.
Между двумя утопающими в зелени бордюрами тянулась мощеная дорога, разделенная на боковые аллеи могучими каменными тумбами, отстоящими одна от другой на равное расстояние.
Повсюду открывались ставни. В этот день парижане предпочитали встать пораньше. Новые стяги добавлялись к уже вывешенным, оживляя окна, которые на ночь, как правило, затворяли деревянными заслонами.
– Должен ли я вам напомнить, – сказал Кола-Дюнорман, – что
Сезар отошел от окна и направился в свою необычайную «гостиную», в которой стоял вольер с обезьяной и птичьи клетки. Блики позволили предположить, что он и там открыл окно, после чего на протяжении какого-то времени – судя по отблескам в зеркале и движению теней – занимался своими питомцами. Впрочем, такова была его привычка; установить это помогло наблюдение предыдущих дней.
В это время Кола-Дюнорман следил за входной дверью дома № 50, над которой висела табличка с фамилией «Поль». Он надеялся, что оттуда выйдет Фиески – с сундуком, который затем найдут и который его с сообщниками и погубит. Но это произойдет еще не скоро.
На самом бульваре Тампль с каждой минутой становилось все более и более оживленно. Тележки огородников сменялись городскими повозками, тильбюри и фиакрами с подножками в несколько ступенек. Мало-помалу росло и число празднично одетых прохожих, некоторые прикрепляли к лацкану красную гвоздику – знак для членов тайных обществ. В семь часов, стуча в барабаны, прошли два барабанщика Национальной гвардии, сопровождаемые ватагой мальчишек, старающихся идти в ногу. То тут, то там в окнах возникали горожане и приветственно махали вслед равномерно покачивающимся из стороны в сторону голубым спинам барабанщиков, украшенным широкой белой перевязью.
Затем прохожие, толпа которых все увеличивалась, смешивались с солдатами Национальной гвардии, при полном параде и с оружием в руках направлявшимися к месту сбора своего легиона.
Анриетта Делиль принесла Сезару на подносе небольшую супницу, тарелку и ложку. Старый корсар позавтракал на мраморном круглом столике, после чего удалился, позволив воспитаннице и присоединившейся к ней приходящей домработнице заняться уборкой кабинета.
В девять часов войска, поднимая тучи пыли, начали двигаться к тем местам, которые были определены им для парада. С этой минуты балконы и окна стали заполняться зрителями и даже крыши превращаться в трибуны, предназначенные для тех храбрецов, что собирались вокруг дымовых труб.
С сундуком вышел из дома Фиески и принялся искать носильщика. Кола-Дюнорман не без волнения указал на него любопытствующему собранию, заметив корсиканца уже в тот момент, когда он помогал носильщику Менье водрузить свою ношу на козлы.
Резюмируя одиссею этого сундука, заметим, что полиция впоследствии обнаружит его в доме Нины Лассав, которая будет тем самым скомпрометирована столь сильно, что попытается покончить с собой.
Далее на протяжении довольно долгого промежутка времени вид никак не менялся. 5-й легион национальной гвардии сначала располагался вдоль проезжей части, под деревьями – в две шеренги, спиной к боковой аллее. Вскоре по приказу подполковника Лавока его люди разбились на группы и неподвижно замерли в тени.
Напротив тот же маневр осуществили солдаты 14-го линейного полка.
Сезар Кристиани снова появился ближе к десяти часам. Он уже принарядился и теперь был в каштанового цвета сюртуке и серых брюках – костюме, в котором сутки спустя его и изобразит лежащим на ковре савонри художник Лами. Вероятно, он отобедал в столовой, так как на лице его играл румянец, а сам он провел языком по губам и закурил трубку с видом человека, только что вставшего от стола. На плече у него сидел попугай Питт, с которым он забавлялся; рядышком, выписывая пируэты, скакала обезьянка Кобург.
Старик выглядел немного повеселевшим. Он даже позволил себе улыбнуться, когда в комнату вслед за Анриеттой вошли две миловидные девушки. Все три были в простых, радующих взор платьицах, шляпках-капорах, перевязанных под подбородком лентами, очень легких шалях, наброшенных на плечи, и с изящными тафтовыми зонтиками.
– Ага! – произнес Шарль. – А вот и Анриетта, уходящая с подружками на Елисейские Поля смотреть парад!
Приветливо пообщавшись со спутницами своей воспитанницы, Сезар отечески обнял Анриетту, которая, приняв с улыбкой ту скромную часть любезностей, коей старик удостоил ее, терпеливо выслушала наставления опекуна.
Сезар отвел в вольер Кобурга. Когда очаровательное трио удалилось, он усадил на жердочку Питта (который из-за цепочки на лапке ходил немного вразвалку) и, вооружившись подзорной трубой, принялся разглядывать сгущавшуюся за окном толпу и выстроившиеся по обе стороны бульвара, насколько хватало глаз, батальоны.
Вся эта прелюдия внушительного парижского парада, должно быть, производила величественный и мирный шум. Ничто не выдавало того нервного возбуждения и беспокойства, которое, как мы знаем, уже подспудно нарастало в городе, где вот уже несколько дней ходили слухи о готовящемся покушении. Но гостям мадам Кристиани – находившимся в ее квартире, словно в театре или, скорее, даже в кинотеатре, – зловещий дом, выкрашенный в кричащий ярко-красный цвет, представлялся все более гнусным, лицемерным и предательским. Там, на третьем этаже, за жалюзи скрывалась засада. Присутствующие в студии испытывали некое тягостное ощущение оттого, что не могли прокричать горожанам и солдатам: «Там, наверху, на помосте установлены двадцать четыре ружейных ствола. Сообщите этим красавцам-полицейским, что расхаживают взад и вперед в синих мундирах и белых брюках, со шпагами на боку и в надвинутых на глаза треуголках. Скажите, пусть поднимутся…»
Из дымовой трубы на крыше красного дома вырвалось облачко сероватого дыма.
– Фиески только что разжег огонь, – пояснил Кола-Дюнорман. – Стало быть, уже вернулся…
– А вскоре снова уйдет, – добавил Шарль.
– Какой еще огонь? – спросил кто-то. – Огонь? В столь знойный солнечный день?
– Это для того, – сказал Шарль, – чтобы иметь под рукой горящую головню, при помощи которой можно будет воспламенить пороховую «дорожку», насыпанную заранее вдоль ружейных стволов, у тех отверстий, что были проделаны в патронниках, так называемых запальных каналов.
По всей видимости – как обычно, – дом Фиески ничуть не интересовал старика Сезара. Решив установить подзорную трубу на треногу, он теперь безмятежно закреплял на этом оптическом инструменте кожаные кольца деревянного желоба.
– Он явно не ожидает, что вскоре будет убит, – заметил Кола-Дюнорман.
Эти слова упали в весьма относительную тишину, царившую посреди монотонного гудения камер, потому что как минимум одна из них работала непрерывно, а бо́льшую часть времени по указанию Шарля чудесное и ужасное утро снимали, причем под разным углом, все пять аппаратов.
По мере того как время шло и крутились стрелки восьмиугольных часов под пурпурным гидоном корсара, все сильнее сжималась грудь зрителей. Коломба, заметно утомившаяся за столько проведенных на ногах часов, была бледна как мел. Бертран и Люк улыбались слишком часто, чтобы это выглядело естественно. Но в студии не было никого, кто бы не пребывал в замешательстве от фатального ожидания неизбежной драмы. Без четверти двенадцать (по показаниям люминита) солдаты взяли в руки оружие и встали по стойке смирно. Приближалась роковая минута.