Морис Ренар – Повелитель света (страница 144)
– Тем не менее он улыбался, – продолжал Шарль, стараясь сохранять хладнокровие. – Сезар разглядывал его несколько секунд, которые этому человеку, должно быть, показались целой вечностью. Затем между ними произошла следующая сцена: сперва старик, белый как снег, сидел, бранясь и ругаясь, потом с налитым кровью лицом вцепился в подлокотник кресла и край стола, продолжая бесноваться, вскочил, чтобы прикрыть окно и приглушить тем самым взрывы своего голоса, в то время как молодой человек стоял перед ним, непреклонный и непоколебимый, дожидаясь, когда уляжется буря, – сначала сохраняя спокойствие, затем – когда старик подошел к нему, сунув руки в карманы и втянув голову в плечи, и начал отчитывать незнамо за что, будто какого-то слугу, – уже поигрывая тростью. Очевидно, Сезар требовал у него ключ, при помощи которого накануне он пробрался в его квартиру. Это я понял по тому, как развивались события: незнакомец вытащил этот ключ из кармана и протянул ужасному старику, который грубо схватил ключ и указал на дверь. Сей многозначительный жест, однако, не произвел того эффекта, на который он рассчитывал. Незнакомец даже не пошевелился. Сезар приблизился к нему с угрожающим видом. Человек с тростью, не теряя самообладания, миролюбиво поднял руку и сумел наконец вставить несколько слов – при этом он казался преисполненным кротости, достоинства и одновременно немалой энергии. Его небольшая речь, похоже, заставила Сезара задуматься. Ничего не ответив, он какое-то время простоял в позе человека, который изучает проблему, рассматривает со всех сторон предложение… Наконец он решился, открыл дверь и что-то прокричал. Явилась Анриетта. В этот момент нетрудно было понять, какая любовь связывает девушку с ее симпатичным сообщником. Я понял это по их взглядам… Дальше произошла драматичная сцена. Думаю, не ошибусь, если скажу, что Сезар позвал Анриетту – по просьбе незнакомца – для того, чтобы услышать, что она покидает его дом. До этого момента я не понимал, что молодой человек никоим образом не собирался отказываться от своей возлюбленной. Как мне кажется, он подчинялся воле опекуна, лишь пока воспитанница пребывала в его власти. И действительно, как только Анриетта оказалась рядом с ним, случилось нечто такое, чего Сезар, несомненно, уж никак не ожидал и что удивит и тебя тоже, Бертран, правда не самым приятным образом…
– Меня?
– Да, тебя. Я долго думал, рассказывать ли тебе все, от начала и до конца. Но не расскажи я сейчас, завтра ты бы и сам догадался, увидев…
– Ах! – воскликнул Бертран. – Не томи, говори уж!
– Ты бы и сам догадался, увидев на пальце Анриетты тот покрытый черной эмалью перстень, который носит Коломба со дня вашей помолвки!
– Мой перстень!
– Да, твой перстень, старина, еще одно доказательство того, чего ты так опасался!
– Но еще несколько минут назад ты и сам, похоже, сомневался…
– Я позволил себе ввести тебя в заблуждение…
– О! Но теперь, – сказал Бертран, не задерживаясь на упреках, – но теперь мне во что бы то ни стало нужно, чтобы этот человек с тростью не был замешан в убийстве! Этот человек – мой предок, теперь в этом уже нет сомнений! Если Сезара убил именно он…
– Доказательств у нас нет, – заметил Шарль. – Но пока все указывает на человека с тростью.
– Ах да, так и есть, ты уже говорил: изобличающих его обстоятельств стало еще больше. Но что же случилось?
– А вот что. Как я уже сказал, Анриетта вошла в кабинет Сезара. Незнакомец тут же взял ее за руку и прямо на глазах у старика, которого такая дерзость, должно быть, привела в замешательство, заговорил с ней нежно и торжественно. Перстень находился в его жилетном кармане; он извлек его и надел на палец девушки, одновременно и счастливой, и испуганной, и находящейся уже на грани обморока!
– А что Сезар?
– Сезар, к несчастью, не сдержался. Повторюсь: он, разумеется, не ожидал этой страстной помолвки, произошедшей вопреки его воле прямо у него под носом. Он снова разъярился. Ужасная была сцена! Среди прочих диких орудий фигурировала даже какая-то дубина: вот та – видишь? Сезар потом снова повесил ее на стену. Он схватил эту дубину и принялся размахивать ею над головой молодого человека, осыпая его любезностями, которых я не слышал, о чем даже жалею. Так, угрожая палкой, он и выставил его за дверь.
– Хотелось бы мне верить, что молодому человеку не изменило чувство собственного достоинства!
– Не изменило, – сам того не желая, улыбнулся Шарль. – Он удалился очень достойно, пятясь и все так же держа трость под мышкой, словно старик Сезар уже тогда был лишь бесплотным изображением. Он адресовал Анриетте взгляд, преисполненный нежности. А она, полумертвая, смотрела, как он уходит, подталкиваемый этим клоуном, и, поднеся ко рту руку с черным перстнем, посылала ему долгий воздушный поцелуй.
– Да это же – чистый Бомарше![97] В пантомиме.
– Увы! Это жизнь. И страдания сразу для трех человек. Точнее – страдания, оставшиеся в далеком прошлом.
– А теперь пришел наш черед страдать. Из-за них. Едва ли кто-то подозревал, что из всего этого выйдет целая драма.
– Да, едва ли. Но так уж устроена История. Мы ее не знаем даже наполовину.
– Подведем итог, – сказал Бертран. – Менее чем за месяц до своей гибели Сезар обзавелся смертельным врагом. И этим врагом был мой предок.
Шарль снисходительно возразил:
– Но у него больше нет ключа…
– Для столь сообразительного молодого человека – это мелочь.
– Столь сообразительного? Что ты под этим подразумеваешь?
– Мне представляется, что весьма разумно с его стороны спрятать записку под бюстом Наполеона, прямо в кабинете Сезара. Он мог сунуть ее в тысячу других мест, гораздо более доступных для девушки: в ее комнате, к примеру. На первый взгляд это кажется проще и рациональнее. Но, порывшись там как следует, старый корсар мог обнаружить их секрет. Тогда как вряд ли бы ему взбрело когда-либо в голову искать что-нибудь запретное в собственном кабинете, не просвети его тайно на сей счет люминит.
– А не могла, случаем, эта идея исходить не от человека с тростью, но от Анриетты?
– Да хоть бы и так! – воскликнул Бертран, шмыгнув лукавым носом. – Мне все равно…
– Потому что…
– Потому что Анриетта – моя прабабка, черт возьми! Нет ни малейшего сомнения в том, что она вышла замуж за человека с тростью… с перстнем!
– И стала графиней или маркизой! – рассмеялся Шарль.
– Разумеется! – сказал Бертран. – Человек с тростью – аристократ, это же видно. Я тебе всегда говорил! А человек благородный никого не убивает!
– Да услышит тебя Господь Бог, дорогой мой Бертран! Желаю этого от всего сердца!
Так кто же все-таки был убийцей? Человек с тростью?
Или же Фабиус Ортофьери?
Подтолкнет ли люминит Историю ко лжи?
А может, убийца – кто-то другой? Или, как уже намекали, Сезара и вовсе никто не убивал?
Глава 14
Великий день необычайного зрелища
Мы не станем здесь вдаваться в подробности тех шестнадцати дней, что предшествовали волнующему и трагическому «ретровидению» 28 июля 1835 года, то есть – в действительности – периода, который растянулся с 30 октября по 15 ноября года 1929-го.
Шарль и его друзья пережили тогда на улице Турнон две с небольшим напряженные недели, фазу приготовлений и постоянного наблюдения, которая в силу обстоятельств представляла для них исключительный интерес. Каждая минута приносила что-то увлекательное: благодаря чудесным свойствам люминита прошлое оживало, перед ними изо дня в день разыгрывались сцены из жизни и вскоре просмотр должен был пролить свет на многие тайны, что сулило в будущем радости или печали.
Но за все это время наблюдение за знаменитой пластиной дало повод лишь к общим констатациям, которые не внесли никакого существенного изменения в то, что было и так уже известно как в отношении самого Сезара Кристиани, так и касательно Жозефа Фиески, его соседа.
Кабинет Сезара в этот предшествующий его смерти период ни разу не стал театром какой-либо примечательной сцены. Жизнь старого корсара и его воспитанницы текла монотонно и безрадостно; из увиденного можно было сделать лишь тот вывод, что, судя по всему, Анриетта, как правило, выходила из дома не одна, но в сопровождении опекуна. Принятые Сезаром Кристиани визитеры не вызвали ни единой ремарки. Среди посетителей Шарль, как ему показалось, узнал родителей своего прадеда, Наполеона, которому к тому времени исполнился уже двадцать один год; Люсиль Лебуляр и ее мужа, дочь и зятя; их сына, Ансельма Лебуляра, двадцатилетнего юношу, которому предстояло стать отцом кузины Друэ. Их манеры отличались сердечностью и почтительностью; то были серьезные люди, которые выказывали глубокое уважение Сезару и были приветливы и учтивы с Анриеттой.
Фабиуса Ортофьери люминит не показал ни разу.
Что до человека с тростью, то он исчез.
Вот и все, что относится к Сезару Кристиани. Его последние дни выдались невыразительными, серыми, размеренными, разве что опечаленными размолвкой с Анриеттой Делиль.
В отношении Фиески наблюдение также принесло лишь второстепенные результаты – весьма ценные, конечно же, для Истории, однако же не способные изменить хронику покушения или же пролить хоть немного света на загадку убийства Сезара. Появления Фиески у окна или курящим трубку на пороге дома в компании консьержа Пьера, возникновения все в том же окне Нины Лассав, их ежедневные уходы и приходы – все это не представляло большого интереса. Куда более волнующим было наблюдать за тем, как оживают страницы прошлого: видеть, к примеру, как накануне преступления по бульвару проезжает верхом жестянщик Буаро, чтобы Фиески мог надлежащим образом направить двадцать четыре ствола своего дьявольского орудия, различимого за жалюзи разве что при помощи бинокля; как движется в тени силуэт этого человека, уже гордящегося тем, что ему предстоит стать убийцей короля; как в сумерках, зарядив адскую машину порохом, пулями и картечью, выходит из красного дома и садится в кабриолет кряжистый старик Море.